В столовой Таня взяла весьма скромный обед, и снова, когда он захотел угостить обедом пошикарнее, она только зыркнула на него глазами. «Она не хочет ничего на ворованные деньги», — сообразил наконец Клыч и потускнел. Да, ей и пыль в глаза не пустишь. Она живет совсем другим. Странно, но теперь ему даже и в голову не приходило, что она может его выдать.
После обеда вернулись в комнату, и Таня потребовала:
— Ну, рассказывайте, Адыл.
— А что рассказывать? — чуточку кокетничая, отозвался он, решив, что она ждет необычайных историй из воровской жизни.
— Как жить дальше думаете? Неужели — как и раньше? Или вы ничего не понимаете? Ведь вы же человек! Как можно себя так не любить!
И такое слышал на своем веку Клыч, и уже собирался оборвать эту девчонку. Нотации ему не нужны. Но Таня на нотации не разгонялась. Села деловито к столу. Взяла карандаш, бумагу.
— Где вы будете работать, жить? Кто у вас есть из родных? Кроме вашей кузины, разумеется... В Ташкенте? Никогда там не была... Вот вам адрес, а вы мне сразу напишите, как у вас сложится. Только... Только в одном случае можете писать...
А Клыч-то уже было подумал, что завяжется роман с этой милой девушкой, что... Но теперь понял, что любая попытка говорить о чувствах оттолкнет Таню. Нет, брат, не твоего поля ягода.
— И сейчас мы пойдем в вестибюль. Вы закажете билет на самолет и дадите телеграмму домой, что вылетаете. А я... Я уж провожу вас, так и быть. Хотя у меня зачетная сессия, сами понимаете.
Опечаленный, ходил с ней по коридорам Клыч, брал билет, писал телеграмму. А сам чувствовал себя так, словно его одурачили.
В Домодедово Таня не поехала, проводила до аэровокзала, подала руку на прощанье.
— Я буду очень беспокоиться за вашу судьбу. Ни один человек не имеет права жить так. Ведь жизнь одна, второй не будет.
И уже в самолете, когда потухло табло и можно было закурить и подняться из кресла, Клыч ушел в хвост и вдруг засмеялся над своими похождениями. Как все глупо получилось! Хорошо, что никто из своих не знает об этом. А может, не так уж глупо?.. Он посмотрел в иллюминатор на звезды. Ну что ж, пока он летит в Ташкент. Здесь он родился и вырос, отсюда пошел скитаться по городам и колониям. Но значит не умерло в нем, в его душе, чувство родины, если он сейчас, в самолете, так волновался.
Четыреста двенадцатый рейс на Ташкент ночной. Ужинали вскоре после взлета. А потом стюардессы повыключали в салонах свет, оставив только дежурное освещение. Клыч никак не мог уснуть. Как привычно и буднично происходит теперь полет! На громадной высоте летит махина, в которой спят двести человек. А ему вот не спится. Он достал сигареты, спички, поднялся из кресла и снова направился в хвост самолета. В своем отсеке стюардесса, оставшаяся дежурной, вяло листала журнал.
— Не спится? — усталым сонным голосом спросила она.
Он кивнул.
— Спать надо.
— А вы?
— Я не имею права. Давно дома не были, волнуетесь?..
— Давно. Очень давно.
— Все мы возвращаемся домой. Рано или поздно.
— Все. Но не все одинаково.
В туалете Клыч до самого фильтра выкурил сигарету. Нет, ему не просто нужно вернуться домой, а вернуться в детство, когда он не был еще «Клычем», а просто мальчиком Адылом. И начинать жить снова — не с сегодняшнего дня, а с той поры, когда он не стал еще Клычем. Теперь он чувствовал, что жил сам по себе, в одиночку. Но в одиночку не получается. Люди, которые совсем не знали его души и никогда ею не интересовались, влекли его за собой, требовали, чтобы он был заодно с ними. Но они все одиночки. А он сыт жизнью в одиночку. Но решать все-таки должен он один. Сам. И чем дальше он будет оттягивать этот шаг, тем меньше в нем останется решимости.
Клыч достал из кармана документы на имя человека, которого он никогда не знал, еще раз внимательно прочитал. Потом порвал их так, чтобы нельзя было бы определить, чьи это документы, обрывки сунул в мусорный ящик, нажал ногой на педаль. Потом достал справку колонии о своем освобождении. Это единственное, что он нажил за свои двадцать пять лет.
Мимо стюардессы обратно в салон прошел уже не вор Клыч, живущий по чужим документам, а условно-досрочно освобожденный Адыл Вахабов.
Начальник городского уголовного розыска Андрей Сиротин упрямо прятал свое горе. В этом тяжком состоянии ему казалось, что исход болезни Ирины зависит от его настойчивости и упрямства. Стоит только ему смириться с неизбежностью, и смерть заберет жену.