Люди, оказывается, имеют в своем запасе очень мало слов для обозначения чувств, поэтому пользуются привычными и удобными, как диванные подушки, словами. Любовь, ненависть, грусть... Но ведь все-все обстоит совсем иначе. Сиротину случалось уже и женатым влюбляться, нередко встречались женщины, которые откровенно нравились ему. И Андрей никогда не казнил себя за такие мимолетные увлечения, короткие, как вспышка спички. С женой все много сложнее. Если бы его спросили, любит ли он свою жену, Андрей удивился бы вопросу и не сразу нашелся, что ответить. Любовь? Об этом чувстве в отношении Иры даже говорить неприлично. Какая же тут любовь, если они живут вместе? Любовь была, когда они еще только встречались. Немного, двенадцать лет они прожили с Ирой. Но теперь, когда она так больна, все теряло для него всякий смысл и содержание. Разве назовешь то, что они нажили за эти годы. Двое ребятишек, семья — еще не все. Двенадцать лет они взаимно обогащались, познавали друг друга, учились понимать друг друга, а значит и весь мир вокруг. У них выработались одни мысли, один взгляд. Разве это любовь? Это нечто неизмеримо большее, чему бедное на слова человечество еще не нашло названия. И долгие недели и месяцы он упрямо убеждал себя и весь мир, что Ира должна жить и будет жить.
В Рубцовске уголовному розыску работы не густо, и Андрей мог каждый вечер просиживать в больничном скверике, чтобы в любую минуту оказаться около Ирины. Медики уже настолько привыкли к громоздкой неподвижной фигуре милицейского офицера под окнами, что озабоченно спрашивали, что с ним, если Андрей не показывался на месте после пяти.
Когда задержанную доставили в отделение, Андрей составил акт задержания и еще раз перечитал показания свидетелей. Все в этом деле ясно, как родниковая вода в стакане. Задержали воровку, которая хорошо прикрылась добротными «ксивами». Андрей уже отправил дело следователю Калинину, но, еще раз перебрав в уме все обстоятельства, позвонил:
— Слушай, Петр Алексеевич. Завтра я тебе эту задержанную передаю. Но у старухи Нежиловой есть в показаниях упоминание о сумочке...
— Подожди, подожди, Андрей Романович, — Калинин подышал в трубку, листая дело, — вот оно. Сейчас найду. Слушай запись: «Когда ее поймали, она стояла у окна купе с белой дамской сумочкой в руках». Ну и что?
— А ведь никакой сумочки у этой дамочки нет. Вот какие пироги.
— М-гм... Да, задача. И что ты думаешь по этому поводу?
— Что, что... Не выходит у меня из головы эта сумочка.
— А что теперь сделаешь? Поезд идет уже где-то за Уралом, в вагонах все пассажиры сменились. Одни сошли, другие сели. У этих вагонных жуликов всегда мало свидетелей.
— Ладно, я подумаю, Петр Алексеевич.
— Думай. А как жена, Романыч? — спросил сочувственно Калинин.
— Трудно. Но надеюсь. Надеюсь, — упрямо и хмуро повторил Андрей слово, ставшее для него теперь самым важным.
И вот теперь старший лейтенант Сиротин и участковый Башкиров шли вдоль железнодорожного полотна. Случается и такое, когда розыск ведется попросту ногами, а не дедуктивным методом. Андрей легко вспомнил, на какую сторону выходили окна вагона. И теперь они шли на расстоянии двух-трех шагов друг от друга, стараясь не пропустить ни одного предмета. А их много валялось вдоль путей. Пассажиры словно старались нарочно замусорить землю, как «дикари» на лесной поляне. Попадалось всякое: старые чемоданы, туфля, чей-то изломанный головной убор и особенно много консервных банок, бутылок, оберточной бумаги. А Андрей Сиротин, поглядывая на зеленые лужайки, рощицы, с горечью думал, как мало они с Ирой бывали на природе, среди полей, в лесу, около тихой речки. Как только она выйдет из больницы, они будут часто просто бродить по земле, не обременяя себя заботами.
Вспомнив о жене, Андрей посмотрел на часы. Через полчаса он должен был бы сидеть в сквере, но пока восемь пройденных километров ничего не дали. Они будут идти еще пять километров до разъезда, и если ничего не найдут, то пройдут этот же путь пешком обратно, для контроля. И Андрей, который не был злым человеком, теперь ненавидел эту крашеную подлую бабенку, из-за которой он не может вовремя оказаться около жены.
А Алла, сидевшая под замком, вначале нервничала, а теперь даже рада была, что ее долго не тревожат. В первые минуты она не могла спокойно обдумать случившееся. Только одна горячечная и безумная мысль билась в ней: если бы вернуть ту злосчастную минуту, когда она погорела, чтобы предотвратить случившееся. Теперь же о той минуте Алла не думала, но зато хорошо обдумала дальнейшее. Много ли они знают, и что именно? И как с ней будут говорить? Клыч не мог ее заложить, не такой он... Значит, и ей о Клыче надо помалкивать. Получится групповщина, а это ни к чему — срок подлиннее подкинут. Не могут они знать о ней ничего, кроме самого факта в вагоне. А тут она найдет, что сказать. Да, потратилась в Москве, едет без копейки, а просить противно. А тут эта старуха с сумкой, полной денег. Не удержалась. Что ж, согласна на любое наказание. Отработает свое, в своем проступке раскаивается.