Он много пил, ел, не замечая вкуса, а на душе становилось все холодней и холодней. Наверное, именно в такие минуты стреляются...
— Иди сюда, Клычек, — позвала его с кухни Алла. — Не бойся, не укушу.
Она сидела в сестрином халате, непричесанная, усталая.
— Дала этим идиотам полсотни и отправила в деревню. Пусть катятся, отдохнуть дадут, — презрительно говорила Алла. — Так этот алкаш мне даже ручку поцеловал... Сигареты есть? У меня кончились, а выходить не хочется. Пить будешь? Есть «Российская»... Слушай, Клычек, у нас что-то не клеится. Психуем оба. Так и до драчки недалеко. Я решила — давай разъедемся. Я буду в Тюмени. Адрес у тебя есть. Вспомнишь — позовешь. Ты к себе в Ташкент?
— Не знаю, Алка. Там бражка встретит, и снова я сгорю. А в колонию мне сейчас не хочется.
— Я так и поняла. Ты не ввязывайся. Притихни. Отдышись. Поживи тихо, и пройдет. «Бабки» у тебя еще есть, я добавлю. Годится?
Мирно и тихо они сидели на кухне, со стороны будто добрые супруги, обсуждающие семейные дела.
Клыч был мрачен. Хорошо завязывать, когда знаешь, что будешь делать завтра. Он не знал. Уж так получилось в его судьбе, что одно только дело умел делать блестяще. «Вкалывать» считалось зазорным в его кругу. А ведь чтобы жить, надо что-то делать. И он не знал, что будет делать. Хорошо бы с кем-нибудь сейчас потолковать по душам. Но ведь не с Алкой же ему советоваться. Она ничего не должна знать, незачем. Она тут не советчик.
Невеселый был этот последний день в Москве.
— У сестры ты больше не оставайся, — напомнила Алла. — Незачем глаза мозолить.
— Не останусь.
Назавтра он проводил Аллу. На Казанском, в толчее людской, на какой-то миг Клыч заколебался. На что он решается?
— Дурная какая-то у нас встреча получилась, не думала я. Ну да ладно, с тобой вот побыла. Только учти, долго я тебя ждать не желаю. Не приедешь — с другим повяжусь.
Они стояли на перроне под мелким дождем. И Клыч уже раскаивался, увидев огорчение на лице Аллы. Но ведь ему и в самом деле нужно побывать дома, в Ташкенте. А Алла почему-то всегда не любила его город. Может быть, у нее там было «дело», кто знает. Теперь-то он хорошо знал, что у нее не все начистоту.
— Да не задержусь, — успокоил он. — Мне ведь там тоже не климат. Враз на примету возьмут, что Клыч появился.
— Ну, будь.
— Будь!
...А в три он уже был у ворот университета. Никогда никаким ветром не заносило его сюда. И неловко, отчужденно чувствовал он себя сейчас в небольшом скверике, где на скамейках плотно сидели студенты, уткнувшись в конспекты. Все они, юные, голенастые, с заросшими головами, показались Клычу ужасно скучными. И когда к нему поспешно подошла Таня, спросил:
— Неужели это интересно?
Таня сразу поняла его состояние.
— Адыл, учение — не обязанность, а образ жизни. Вам вот интересно?
— Более или менее... — усмехнулся он. — А чего вон та девушка так переживает? Заплаканная, совсем расстроенная.
— Какой вы недогадливый! Сейчас сессия. Значит, засыпалась на зачете или экзамене.
— Засыпалась? Когда я засыпаюсь, меня под охраной водят. Разве это засыпалась?
— А знаете, Адыл, я именно об этом думала... Я спешу домой. Если хотите... Тогда идем. Так вот, вы... люди вашей профессии... Боже, как трудно, когда боишься обидеть.
— Да вы не бойтесь, чего уж там.
— Так вот, вы, в общем, переживаете те же самые чувства, что и все люди. Страх. Досаду. Радость. Боль. Только причины совсем разные. И вот это самое страшное. То, что всем людям доставляет горе, для вас может оказаться счастьем. Вы понимаете?
Автобус на Ленинские Горы уходил с площади Революции. Таня деловито стала в хвост очереди. Клыч попытался поймать такси, но она так глянула на него, что он вмиг остыл. Автобус шел долго, и они молчали, зажатые в проходе. А когда наконец вышли у третьего крыла здания, Клыч даже растерялся. Вблизи этого здания, видного из любой точки Москвы, он оказался впервые. Таня деловито прошла через проходную, сказав вахтеру:
— Это мой гость.
— Документик придется оставить, нам-то гостей не особенно велено пускать, — со значением сказала вахтерша, скучающе глядя на гостя. Впервые Клычу пришлось использовать свою «ксиву» по такому невинному поводу. Но вахтер, одним глазом глянув в «корочки», махнула рукой:
— А, идите. Все равно ведь...
Что ей все равно, Клыч так и не понял и покорно пошел за Таней. Они шли какими-то коридорами, поднимались на лифте, потом снова шли, и добрались до ее комнаты. В боксе было всего две совсем маленькие комнатки, не больше одиночки, с минимумом обстановки. В таких келейках и живут студенты? Но присмотревшись, он увидел, что все необходимое в общем есть — стол, два стула, кровать, шкафы, гардероб, место для чемоданов. Теперь комнатка очень напоминала вагонное купе.
— А там? — спросил он почему-то шепотом.
— Там — точно так же. Англичанка одна живет.
— Англичанка?! Вот здорово. А как вы с ней?
— Ничего. Общаемся. Идемте обедать, я падаю от голода.