Кружок встречался утром в воскресенье и по вечерам в среду. Не уверена, что мама разрешала мне ездить одной по вечерам, но к следующему воскресенью я пришла с тетрадкой в руках с ожившими героями выразительной сцены на картине и дав всем им имена, вплоть до собачки, сочувствующей двоечнику.
Возможно, Вера Ивановна уже представила мне кружковцев на первой встрече, потому что на этой я уже узнала большеглазого Гришу Офштейна с глубоким шрамом на щеке, Аллу Тарасову, Наташу Рязанцеву, Лилю Кройтман. Кто-то читал свои стихи, остальные что-то комментировали, поражая меня разнообразием их замечаний. Вера Ивановна, смягчая горячие оценки, подвела итоги и дала знак мне читать. Я уже и не помню ни отдельных оценок, ни общего впечатления. Обсуждение прервала реплика Гриши, вызвавшая общий хохот и определившая наши с ним дальнейшие отношения:
– Мне бы еще и такую дикцию!
Смех был понятен. Я, разумеется, очень или даже слишком старалась выразительно читать (Бартовское «А мне еще и петь охота и за кружок по рисованию…» было про меня: я параллельно ходила в школьный кружок художественного слова), плюс Гришина впоследствии знаменитая на всю страну шепелявость. Однако обида, что он, из-за которого узнала про кружок и который был в моих глазах уже профессионалом, не возжелал обсуждать достоинства моего опуса, осталась надолго.
У них уже была сложившаяся компания, было (не знаю, верное ли) впечатление, что они как-то контактировали и домами, жили недалеко друг от друга «в городе» (Гриша, кажется, жил в районе Елоховской). Я постепенно тоже обросла какими-то друзьями «моего круга» и уровня достатка, а общение с Гришей, Наташей и Аллой дальше восхищения их действительно незаурядными талантами, что и определило их дальнейшую профессиональную жизнь, не пошло.
Наташа Рязанцева была старше на класс и поступила на сценарный факультет ВГИКа, став впоследствии, с ее чутким ощущением драмы, известным автором значимых фильмов. Аллу Тарасову (она оканчивала школу в тот же год, что и мы с Гришей) в виде исключения приняли в Литинститут, хотя уже вышло постановление принимать туда только при наличии трудового стажа Ее нежные и очень женские стихи печатались в сборниках «Дней поэзии» еще в школьные годы, но позже слышала, что она нашла свое место скорее как переводчик стихов с французского. Наверно, она поменяла фамилию (после замужества?), потому что в списках писателей сегодня я ее не нашла.
Со временем кружок как бы разделился на два лагеря с невидимыми границами. Сейчас у меня хватает самоиронии понять, что это было смешно, но в моем меня тоже рассматривали как некоего лидера. Мои кажущиеся теперь наивными рассказы для детей вызывали (и были рассчитаны на это) улыбки, а искристые Гришины фельетоны вызывали не только бурный, но умный смех, однако необъективные мои болельщики рассматривали нас как бойцов на одном поле (может, просто завидовали Грише, а я этого не понимала?).
Прямого антагонизма у нас с Гришей не было: помню, что вместе обсуждали, куда будем поступать после школы (оба «шли на медаль»). Я иногда ловила себя на мысли, не пора ли поближе познакомиться, а может и подружиться, но не могла преодолеть ужаленное самолюбие и, в отличие от моих «сторонников», четкое понимание многогранного нашего неравенства.
Руководствуясь тем же правилом сначала узнать жизнь, Гриша, следуя семейной традиции (его мама была врачом) поступил в медицинский. Этим же руководствовалась и я, планируя жизнь инженером, как папа. В глубине души думала, что все равно буду потом писать.
С Гришей виделись и после школы. Он продолжал сочинять смешные рассказы, учась в медицинском, приходил, как и я, в Дом пионеров. Потом встречи стали односторонними, я видела его в КВН, потом на разных телевизионных встречах, не пропускала спектаклей и фильмов по его пьесам и сценариям.
Как-то встретила его на улице Горького. Уже слышала, что женился, значит, нам было уже за тридцать. Поздоровались, минуту постояли, он вроде бы заинтересованно спросил, продолжаю ли я писать. Я отрицательно помотала головой, но постеснялась сказать в оправдание, что уже защитила кандидатскую. Гриша явно спешил, и мы на том разошлись.
В последний раз лично мы общались в Политехническом музее, на его творческом вечере. Он уже был с бородой. Я долго мялась, но после окончания Юра подтолкнул меня к «за кулисам». Гриша собирал записки и листки прочитанного, как бы обрадовался свидетельнице детства, но кроме общего приветствия и молчаливого восторга на лице, у меня не было ни вопросов, ни ответов. Мы когда-то были заодно: сначала узнавать жизнь, и он работал несколько лет в скорой помощи, как я на заводе. Однако мне надо было признать, что в отличие от него у меня не было его непреодолимой тяги (я уже не говорю про способности и талант) писать, которая оказалась бы сильней моего интереса к профессии.
