Естественно, Гриша понимал трудности жить и печататься Офштейном, новую фамилию «Горин» взял созвучную девичьей материнской – Горинская, хотя сам же и пустил широко по свету расшифровку аббревиатуры: Григорий Офштейн Решил Изменить Национальность.
Со временем все больше видела глубину его как бы подготовленных под смех обобщений и многоплановый строй шуток и образов. Сейчас, пожалуй, была бы готова поговорить и даже поспорить, но его жизнь оборвалась в конце прошлого тысячелетия.
Живой Гриша Горин был моложе меня на 9 дней.
Я провела в Доме пионеров более трех лет, сначала три последних класса школы, а потом еще первый студенческий год.
Думаю, что не только мне этот Дом стал родным домом. Ребята, ютящиеся, как и я, в коммуналках с соответствующим бытом, приходили в светлые просторные помещения, к людям, встречающим их с улыбкой, и что было важно – их ждали, для них было уготовано место. (Совсем недавно прочитала, что и Гриша Горин жил в коммунальной квартире, хотя и в «городе», как называли центральные районы Москвы жители такого окраинного тогда района как наша Благуша) Проходя мимо комнат других кружков и, в частности, Локтевского ансамбля, я с гордостью думала, что по соседству «наша» комната, и я здесь живу.
Именно из-за этой запомнившейся любви к Дому пионеров через несколько лет мы привели Мишу в Дворец Пионеров, переехавший к тому времени на Ленинские горы, где он провел все школьные годы в различных кружках биологического сектора.
В наш литературный кружок, кроме Сергея Баруздина, приходили «соученики» по Литературному институту бывшей нашей «кружковки» Ларисы Ромарчук: Роберт Рождественский, Евгений Евтушенко, Владимир Соколов. Почему-то кажется, что Соколов был уже аспирантом, на всю жизнь полюбила его тонкую лирику. Запомнились его «Не упал я в детство, а поднялся» – так наверно он воспринимал и его приходы «в гости к нам».
Хотя Евтушенко в ту пору был женат на Ахмадулиной и все стихи посвящал ей, мы почему-то придумали влюбленность в него Ларисы, и на одном из заседаний после какого-то их прихода дружно сочиняли пародию на ритм Ларисиного стихотворения:
«Третий снег», прекрасный сборник лучшей лирики Евтушенко, был его третьей книгой, и вышел в 1956-м, то есть в момент нашей встречи ему было уже двадцать четыре, но цитата из Пастернака и понравившийся нам ассонанс «столетник – двадцатидвухлетний» был важнее правды.
Гости не столько читали стихи, сколько отвечали на вопросы, возникали споры, Рождественский отвечал длинно, и мы с облегчением дожидались, как после начального продолжительного заикания он доберется до конца фразы, но вредный Гриша тут же подкидывал следующий вопрос, и начинались следующие общие муки. При чтении стихов Рождественский почти не заикался. Я в то время увлекалась Маяковским, прочитала все тома от корки до корки, схожесть ритмов восхищала, как и вообще оптимистический настрой его стихов. Вопрос, где Рождественский находил истоки этого настроя, пришел много позже, как и понимание возможного ответа.
Вера Ивановна рассказывала, что в тридцатые годы кружок опекали Фраерман и Паустовский (возможно, вместе, потому что они дружили). В мои годы вместе с Верой Ивановной нашей литературной студией руководила Ольга Ивановна Высоцкая, известный автор стихов для детей, красивая статная женщина. Она приходила почти каждое воскресенье и без всякого нажима с её стороны воспринималась как конечный ценитель написанного нами.
Интересно, что Гриша Фрумкин помнил, что я читала и стихи, хотя я не помнила самого факта писания стихов и с удивлением нахожу их в старых бумагах – это были упражнения вроде песни, которую Локтев просил сочинить на определенный мотив (пришел как-то в наш кружок как к коллективному автору).
Гриши уже два года нет в живых, а за шестьдесят лет знакомства у меня не нашлось времени рассказать ему, сколько разных ролей он играл в моей жизни. Или он и сам догадывался?
