Гриша Фрумкин познакомил меня и со своим близким другом Витей (Виктором Семеновичем) Листовым. В юные годы я встречала его на заседаниях разных литобъединений, помнила, что тогда он писал стихи, о чем после никогда не вспоминал и другим не позволял. Виктор, как многие, был так сильно увлечен Гришей и его романтизмом, что, окончив историко-архивный институт, в начале шестидесятых поехал вслед за ним на целину и работал с ним в газете «Целинный край».
В числе многих других образных выражений Листову принадлежит замечательная фраза: «Не надо путать источник вдохновенья с окошком в кассу», и вся его жизнь служит тому подтверждением, либо он придумал эту фразу постфактум, объясняя изгибы его непростого жизненного пути. Как правило, он с наибольшим увлечением занимался совсем не тем, за что получал зарплату.
После возвращения в Москву Виктор, как и Гриша, работал внештатным сотрудником нескольких газет, и, следуя своему историко-архивному образованию, в 1968-м защитил кандидатскую диссертацию по истории кино. Ключевым словом было «история», поэтому при возникшей возможности начал работать сотрудником института теории и истории архитектуры.
Вторым ключевым словом было «документальное», которое отражало историю. Виктор объяснял мне, что историки бывают двух типов: концептуалисты и фактографы. Концептуалисты создают концепцию или используют существующую и подбирают под нее доказательства. На мой взгляд, так написана преобладающая часть исторических обобщений. Фактографы же ищут проверенные факты и далее описывают их, выводя, если получается, концепцию.
Когда возник НИИ теории и истории кино, Листов перешел на работу туда. Похихикивал над аббревиатурой: НИИТИК: ни теории, ни истории. Написал несколько блестящих книг, которые я читала как детектив: «История смотрит в объектив», «И дольше века длится синема». Работая в институте кинематографии и защитив в 1990-м докторскую по искусствоведению, Виктор увлекся Пушкиным и стал серьезным пушкиноведом, издав несколько фундаментальных книг на основе его архивных находок или просто внимательного прочтения упущенного другими: «Новое о Пушкине», «Голос музы темной», «Записные книжки Пушкина», «Легенды и мифы о Пушкине».
Помню его выступление и, как восхищались полетом его рассуждений вокруг подписи под «Памятником» Пушкина:
Когда удавалось вытащить Виктора к нам домой, все смолкали, настолько интересно было слушать его устные рассказы, столько разных и новых фактов накопилось у него.
Я всегда восторгалась его умением чувствовать и обыгрывать слова, придумывать неологизмы, часто записывала, чтобы не забыть. Наиболее запоминались, конечно, хулиганские типа «Я весь в беговне».
Когда НИИ умер, Витя преподавал в родном историко-архивном институте, ставшем частью РГГУ, а потом и теперь, параллельно с изысканиями в пушкиноведении, все больше перекладывает найденное им архивное знание в кино— и теле-материалы. Еще до нашего отъезда большой резонанс вызвал его с Мариной Голдовской фильм «Про власть Соловецкую». В последние годы по его сценариям снято большое число исторических фильмов, все – относящиеся к началу века и уж не дальше начала советской власти.
Я люблю говорить с Виктором по телефону. С его постоянными шутками и самоиронией это всегда поднимает настроение.
За исключением одного-двух «романтических» рассказов я писала про детей и для детей. Это у нас семейное: воспринимать себя старшими и ответственными. Помню, что как-то ехали в метро, как всегда в плотно стиснутой толпе, и четырехлетний Миша протянул, защищая, руки вокруг чуть меньшей девочки и прокричал: «Осторожно, здесь дети». Все вокруг дружно засмеялись, но это была жизненная позиция.
Среди других писателей несколько раз кружок навещал и Лев Кассиль. Наверно, я осмелилась что-то прочитать и при нем. Мы обычно дружным гуськом провожали Льва Абрамовича до метро Кировская, где он брал такси. Таксисты его знали: наверно, такси в ту пору было не так много, а людей, которые часто на такси ездили, еще меньше.
В какое-то из этих провожаний Кассиль предложил мне подумать о Литинституте. Оказалось, что он вел там семинар детской литературы, и студентов, которые хотели расти в этом направлении, было немного. Впереди была еще пара лет школы, и было неизвестно, будут ли мои рассказы улучшаться с возрастом; никто не знал, что выйдет постановление, требующее для поступления в Литинститут обязательного трудового стажа; в голову не могло прийти, что в августе того же года умрет папа, и в общий расклад войдут новые мысли о гарантированных заработках, но тогда я не шла, а плыла в сладком тумане приятных мечтаний.
