Лишил меня самого ценного, по-настоящему бесценного, и теперь… завтраки ему готовь! Обойдешься…
Я вся в слезах и сомнениях. Душ не помогает.
Дыхательная гимнастика?
Отлично…
Техника четыре-семь-восемь…
Но только все сбивается, когда на кухню входит Дан. Я давлюсь свистящим выдохом на счет «восемь» и кашляю, поперхнувшись.
Мужчина невозмутимо садится на стул и красноречиво смотрит на часы.
— Время.
Такой невозмутимый!
Ужасно…
Будто не ласкал меня недавно, не сводил с ума приятными словечками.
Вот и не надо вспоминать, обрываю себя: у этого истукана был коварный план — трахнуть меня в любом случае, и он его осуществил грязным методом соблазнения.
А я… Я же никогда… Я и не знала, что так бывает, когда мозг просто отключается!
Подлец.
— Где мой завтрак? Ты плохо расслышала мои слова о временных рамках?
— Я все расслышала. Держи!
Я вываливаю в глубокую миску две пачки творога и шлепаю сверху четыре столовые ложки сметаны, не заботясь о том, что творог некрасиво встал комком. И сметану следовало бы хорошенько размешать.
Бросаю рядом пучок зелени и щедро шмякаю горстку крупной морской соли.
Кажется, перебор.
Точно пересолила. И как он будет эту соль грызть?! Да как-нибудь… разгрызет! У него вон какие зубы белоснежные.
— Это что?
— Полезно и сытно. Все, как ты просил.
Дан медленно очерчивает взглядом тарелку с уродливо брошенным творогом, сметаной и пучок немытой зелени рядом.
— Где твоя гребаная сервировка.
— Ты же был против. Не стала тратить время впустую! — вспыхиваю, потому что и не вспомнила о приличиях.
— Так не пойдет.
Небрежным жестом Дан смахивает тарелку с творогом на пол. Сметана разлетается каплями, творог сыплется комочками по всей кухни.
Тарелка вдребезги.
— Прибери здесь все. Приготовь нормальный завтрак. Еще раз навалишь в чашку, как свинье…
— Я точно так же сделаю! — вскакиваю, сжав пальцы в кулак!
Дан поднимается и делает длинный шаг в сторону, обернувшись.
— Сделаешь точно так же, получишь точно такой же результат.
У меня в глазах темнеет от гнева: да что он о себе возомнил?
Феодал. Рабовладелец!
— И я снова… сделаю точно так же, а там и творог закончится. Будешь вообще голодным.
— Сделаешь так же на третий раз, я тебя это с пола есть заставлю. Их кухни не выйдешь, пока не сделаешь, как положено.
— Тогда я принципиально ничего делать не стану.
— Принципиальная? Отлично. Значит и сиди здесь, принципиальная. Захочешь по нужде, сделаешь, как миленькая.
— Я потерплю!
— Сутки потерпишь. На вторые захочешь. Еще я не буду давать тебе спать, — ухмыляется жестоко.
— Это что?! Пытки?!
— Я кое-что знаю о методах внушения. Ты напрашиваешься.
— Ублюдок… — краснею от возмущения. — Ненавижу тебя.
— Отлично, — улыбается одними губами. — В противовес всегда должно быть что-то.
— В противовес чему?
— Твоих чувств к любимому, разумеется, — саркастично смеется.
Издевается.
— Ах, тебя это задело! Изнасиловал меня, и стало неприятно слышать, как я люблю другого? Фу… Фу таким быть, Даня.
— Я предупреждал, — качнулся вперед с угрозой.
— Никто тебя такого ужасного хама, борзого ублюдка никогда-никогда не полюбит, Даня. Ты же мерзкий. Фу. Альбиносище…
— Сама напросилась.
Перепрыгнув через кучки творога и битые осколки, Дан заносит ладонь.
Я отшатываюсь назад: сейчас он меня ударит!
Начинаю бросать в него все, что попадается.
Дан феерически эффектно и без особого труда отбивает предметы взмахами руки и уклоняется плавно.
Предметов мало, и последним оказывается чайник…
С кипятком.
Вот только, рванув его, я как-то не подрассчитала силы и опрокинула себе на руку горячую жидкость.
В шоке смотрю на обваренную кисть. Боль полыхает. От слез ничего не видно.
— Дура. Это тебе за пиздеж прилетело. И за грязный язык. И за скверный характер.
— Сам такой. Божечки, как больно… Мне так больно! У меня сейчас кожа слезет… До самой кости!
— Дура скандальная. Еще и ипохондрик.
Из-за слез я ничего перед собой не вижу, но комната качнулась от резкого движения.
Дан поднимает меня с места и взваливает на плечо. Мне так больно, что я даже сопротивляться не могу, плачу…
Слезы стекают по носу, капая с его кончика вниз.
— Не реви. Жить будешь. Сиди здесь.
Да куда же я пойду? Я — никуда…
С таким ранением!
Прижимаю травмированную руку за локоть к груди, плачу, зажмурившись.
Разумеется, во всех бедах виню Дана. Я была спокойна, невозмутима и собранно, пока не появился… Он!
Все-все мне испортил.
Я план разработала. Осуществила!
Мне бы только три года прожить в глуши, чтобы меня официально признали без вести пропавшей и точно умершей, а потом…
— Дай сюда руку, дикая!
Дан садится на корточки, в руках аптечка.
Он ловко начинает обрабатывать руку, нанеся на нее пену из баллончика.
— Тебе повезло. Между пальцев не обварило.
— Помолчи, пожалуйста. Мне больно.
— Уши болят слушать. Окей. Я и так исчерпал на тебя за сутки недельный запас слов.
— И прибирать ничего не буду. Кто насвинячил, тот пусть и убирает, — давлюсь слезами. — И я лучше замерзну на морозе, чем здесь останусь!
— Останешься.
***
Когда эмоции схлынули, мне стало стыдно.
Дан с удивительным терпением и заботой обработал мой ожог. А я ему столько гадостей наговорила…
