– У церкви, мам, один ответ и я его уже слышал. А чтобы услышать еще раз, не надо ехать за тридевять земель.
Той же ночью ему приснился Денис. Первый раз со дня гибели.
Сидят они на берегу речки в их любимом заветном месте и ловят рыбу. Утро ранее-ранее, только светает, горит небосвод встающим солнышком, и такая благодать вокруг разлита: тишина, чуть плещет вода в реке, и ни ветерочка, ни звона комаров – тихо. Сидят, держат удочки, посматривают на поплавки, и Дениска поворачивается к отцу, улыбается и говорит:
– Езжай, пап. Так правильно будет. Тебе поможет и мне.
– Не поможет, Деничка, – протянул руку и погладил сына по мальчишеским непослушным вихрам Матвей.
– Ты езжай, пап, – повторил сын. – Все хорошо будет. Все получится правильно. Все как надо исполнится, лучшим образом для всех.
Матвей хотел обнять его, прижать к себе и поцеловать, но Дениска вдруг оказался далеко, стоял у высокой ярко-зеленой травы на тропинке, помахал ему рукой, улыбнулся, шагнул в траву и исчез…
– Дени-и-ис… – простонал он.
Батардин проснулся и сел на кровати, зовя сына. Потер ладонью лицо, поняв, что это был только сон, передвинулся, спустил ноги с кровати, посидел облокотившись руками на колени, опустив голову и чувствуя себя каким-то разбитым и немощным, пошел в кухню выпить воды.
Жил он один в городской квартире, вся семья еще полтора года назад переселилась в большой дом в Загорье, который они с отцом таки построили за восемь лет, доведя до полного ума. А он здесь. Не хотел своей чернотой заражать близких, да и расстраивать тоже не хотел.
Утром Матвей позвонил маме и сообщил:
– Я поеду. Расскажи, как там и что, как добираться и какие правила.
Ему требовались ответы. И теперь он точно знал, что их получит.
Когда Матвей посмотрел на Чудотворную Икону Богородицы, его словно ошпарило изнутри и крупные мурашки пробежали по позвоночнику – у лика Матери Божьей были совершенно живые глаза! И смотрела она прямо на него!
В душу, в его сознание и разум!
Матвей не заметил, как закончил повторять молитву за Никоном и как Старец с девушкой отошли в сторону – он смотрел и не мог оторвать взгляда от этих невероятных живых глаз, из которых текли и текли слезы, глядящих прямо ему в душу…
И вдруг на него снизошло озарение, и он понял, отчего на всех иконах и изображениях Богородицы у нее такая смиренная высокая скорбь в глазах – понял в один миг, словно она сама вложила в него это знание!
Она родила необыкновенного, божественного ребенка и любила его самой высокой, самой чистой и безусловной Материнской любовью, именно с большой буквы и с самого начала, когда он еще был в ее утробе, она знала и понимала, что у этого ребенка есть высшая миссия и что в любой момент эта миссия призовет его к себе и он, пройдя через тяжкие мучения и испытания, может погибнуть и исчезнуть; она знала, чувствовала, что потеряет его, и ее дитя обречено на муки и страдания и заранее готова была отпустить его на этот путь предназначения, на смерть…
Любила и скорбела. Спрашивала ли она себя: достойны ли все эти люди с их извечными пороками, злобой и неистребимым стремлением к саморазрушению и уничтожению себе подобных, жизни ее любимого сына?
И никогда не противилась той самой Воле Божьей?
Почему? Потому что так велика была ее вера?
И Матвей спрашивал себя – если бы он знал наперед, что Денис может так погибнуть, он противился бы такой судьбе и спасал бы сына? И четко и ясно отвечал – да! Да! Без вариантов! Никакая Воля его не интересует – он бы спасал сына…
И тут Матвея выдернула из этого мистического общения с Богородицей девушка, тихо сообщив, что его зовет Никон. Матвей кивнул, глянул еще раз на Икону и уже не увидел того пронзительного взгляда, которым еще мгновение назад она смотрела на него.
– Знаю, зачем ты приехал, – сказал Никон, когда по его приглашающему жесту Батардин опустился на скамью. – Про смерть сына прознать хочешь.
– Да, – кивнул Матвей, уже ничему не удивляясь.
– И погиб он вдалеке от тебя? – вроде как и спросил, а вроде и утвердил Старец и распорядился: – Расскажи, как.
Матвей нехотя сначала, запинаясь и останавливаясь, но все более ровно и плавно, по мере того, как говорил, принялся рассказывать и объяснять. Кратко, только факты про то, что жил мальчик с матерью в Тюмени, в новой семье и как погиб.
Никон выслушал и молчал какое-то время. Наконец он заговорил, произнося очень весомо каждое слово, и Матвею казалось, что эти непростые слова раздаются где-то у него прямо в голове и отдаются в сердце.
– В зловонной жиже вины ты живешь, Матвей, – строго звучал голос Старца Никона. – И обвиняешь всех, хоть и не осознаешь этого: жену свою бывшую, что не отпустила к тебе ребенка, и родителей своих, что не поддержали и не настояли, когда ты хотел забрать мальчика, даже сына своего обвиняешь, что бросил тебя и ушел так больно и неожиданно, но это сокрыто в глубине души твоей, ибо больше всего ты обвиняешь себя. И вина эта закрыла собой всю твою жизнь. А это одно из самых разрушительных чувств, ведь обвинять себя или кого-то значит не признавать Воли Божьей и противоречить ей.
