От набега волн в живых осталась только небольшая горстка счастливчиков – те, кто, как и я, успел вовремя врыться. И все мы сейчас, словно встающие в Судный день из могил мертвецы, выползали из-под вязкого земляного покрова, сбрасывали с себя водоросли и комья глины. Повсюду вокруг билась рыба, лишенная воды, но нас это мало трогало. Большее внимание привлекали обломки затонувших кораблей вдали, вернее, то, что можно было обнаружить в их трюмах. Любопытно было бы исследовать и руины вынесенных на поверхность древних городов, погибших тысячелетия назад: там наверняка нашлось бы чем поживиться. Но, впрочем, и к руинам никто из спасшихся не рвался. Большинство из нас беспомощно ползало по вязкому дну на четвереньках, словно скот. Лишь некоторые, наиболее крепкие, с трудом смогли подняться на ноги и с радостными криками кидались друг другу в объятья. Для всех для нас наше спасение было невероятным чудом.
Меня лихорадило и колотило, и в суставах чувствовалась слабость. Я стоял на коленях, как пес, облепленный со всех сторон тягучей глиной и водорослями. Ко мне тоже подбежало несколько человек (лиц их я не помню и никогда прежде не встречал этих людей) – они с дружескими криками кинулись ко мне, поздравляя меня со спасением, в которое и сам я, признаться, до конца еще не мог поверить. Я им попытался улыбнуться, но тут же почувствовал, что рот мой набит песком, ракушками, водорослями и мелкими камнями. Грязь отяжеляла душу. Мне стало неприятно, и я принялся судорожно отплевываться, выковыривать изо рта всю эту горькую дрянь. Много ракушек, ила и песка вышло из меня, и даже несколько маленьких креветок, но часть этой гадости (я ощущал) все еще отягощала мои внутренности. Я долго отплевывался, пока наконец кто-то из спасшихся не протянул мне флягу с какой-то пахучей жидкостью. Я выпил этот приятный сладковатый напиток, и мне сразу же стало гораздо легче: это было вино.
Странный сон даже для еврея. Хотя семья наша и не была религиозной, но от матери-еврейки я с детства слышал сказки о Потоке и «казнях египетских». Наверное, тогда-то в сознании моем и поселились эти ветхозаветные кошмары. Отец не верил ни в Бога, ни в черта, а только в силу и капитал. Но сам был человеком слабым и бедным. О том, что мне от него досталось в наследство, я уже говорил. Лишь презрение к жизни и к людям. Детство мое было безрадостным, но тем не менее мне часто снится наш дом, дом, где я жил вместе с родителями, дом, в котором я вырос и который так рано покинул. Какое-то время снов, связанных с домом, не было, но вот недавно наконец я снова оказался в доме своего детства, и происходило в нем что-то очень страшное. Люсидное состояние, необычное. Такого у меня давно не было. На этот раз я не просто осознал во сне, что сплю и где-то там, в ином измерении, есть наша реальность, из которой я якобы контролирую это сновидение. Нет, на сей раз то, что я переживал, и было реальностью. Мне и в голову не приходило, что я сплю, и пугающие переживания мною воспринимались, как сама жизнь.
Подойдя к входной двери, я увидел, что навстречу мне идет (но это сложно назвать походкой, скорее плывет в воздухе) пожилая женщина. Та, которую я на днях прикончил. На секунду мне стало страшно, но я отогнал свой страх. Женщина взяла меня за руку и вывела на балкон. Выглядела она нереально, люди так выглядеть не могут, и мне пришла в голову догадка, что это призрак. Привидение. Дух убитой. Снова стало страшно, но я держался. И тут покойница исчезла, трансформировалась в новый образ, на этот раз не такой дружелюбный. Это была другая, молодая женщина из моего списка, из тех, которых я убил. Я не помню всех своих жертв, но каждую из убитых мною женщин продолжаю чувствовать – их аромат, аромат их страха и отчаяния, вот что незабываемо. Настроена по отношению ко мне та, вторая, была агрессивно, и я чувствовал, что ее отношение ко мне зависит от тех эмоций, которые во мне играют: если я дам волю страху, то и ее агрессия ко мне станет расти. Но как только я это осознал, поведение покойницы стало терпимее. Правду говорят, что призраки питаются нашими страхами. Тут мне и пришло понимание, что сущность, которую я вижу, это не человек, а призрак. У нас, евреев, это называется диббук.
Что за способность развилась во мне – видеть не только живых людей, но и мертвых? И как жить мне теперь с этим даром, ведь отличить одних от других практически невозможно? За той страшной женщиной, что привела меня на балкон, выстроилась целая вереница призраков, и все они внимательно и молча смотрели на меня, будто выжидая, как я себя сейчас поведу. Но я повел себя на редкость здраво: раз реальность такова, что теперь я вижу людей умерших, значит, надо принять этот факт как данность и научиться жить с этими способностями так, словно ничего не произошло.
