Наконец, терпение женщины-призрака иссякло, и она с ревом накинулась на меня, распахнув клыкастую пасть и целясь в мое сердце. От ее рева меня обдало мурашками, в сердце ударила волна злой энергии, но я не дрогнул, паники не наступило, и женщина-призрак оставила меня в покое.
После этого ночного происшествия жить стало еще труднее. Теперь я, бредя по улице, не мог быть уверен в том, человек мне идет навстречу или фантом. Все всегда уступают мне дорогу, многие меня узнают, так что столкнуться ни с кем я не могу. Но сам факт того, что я не понимаю, окружен я людьми, роботами или призраками, выводит меня из себя. В таком состоянии готовиться к предстоящему бою очень непросто. Мысли собрать воедино мне никак не удается. Тупо бью по груше, работаю на лапах, бью спарринг-партнера, но все это происходит, словно во сне. Реальность отдаляется от меня каждую секунду, я не могу ухватить ее, почувствовать себя ее частью. И без того сумрачное, сознание мое стало так эфемерно, что скоро мне, как слепому, понадобится либо собака-поводырь, либо трость, чтобы простукивать почву перед собой.
Проваливаюсь в мутное облако и в нем задыхаюсь. Призраки бестелесны, но что-то в них заставляет содрогаться. Воздействуют они чисто психологически. Это я понимаю и поэтому при их появлении беру себя в руки. Для меня привычно бороться со своим страхом и побеждать его. Говорят, что в аду нас будут судить по нашим делам. Мне, стало быть, не светит там ничего хорошего. Дел я натворил таких, что хватит на три ада. Но если методы воздействия на том свете будут психологические, то, стало быть, есть шанс и там отбить себе кусочек пространства. Мне доводилось бывать в местах, немногим уступающих аду, и ничего, справлялся со страхом, разделывался со всевозможной шушерой и выходил из передряг невредимым. Дело опыта и привычки. А что? Это не такой уж и бред! Тело будет гнить в земле, останутся лишь часть души, крупицы развившегося сознания, и значит, воздействовать потусторонняя нечисть будет именно на них. На сознание и душу. И если ты натренированный боец, тебе не составит труда всю эту мнимую нежить разогнать. Перспектива, конечно, не из веселых, но что поделаешь! Неужели мне и на том свете нужно будет отстаивать свои права, биться за свободу, за чемпионский пояс? А я-то, дурак, думал, что там, на том свете, в мире теней, мои страдания закончатся. Размечтался! Выходит, что все еще только начинается, все еще впереди. Борьба за жизнь нас ждет и после смерти.
Лучше было оказаться в нормальной психушке, чем попасть в руки Годжаеву. Плохо твое дело, если лечит тебя псих, еще более чокнутый, чем ты сам. Годжаев, как всякий амбициозный мозгоправ, изобрел собственный метод исцеления больных, основанный в основном на гипнозе и еще черт знает какой белиберде. Назвал он свой гениальный метод люсидотерапией. Если объяснять в двух словах, то принцип его такой. При помощи гипноза, дьявольского устройства «ГОЛЕМ 0.1» и прочей белиберды Годжаев вводил пациента в состояние люсидного, то есть осознанного, сновидения. Бедолага проваливался в безумный морок, начинал жить полной жизнью внутри собственного бреда, осознавал себя в нем и мог, руководствуясь советами доктора Годжаева, на него влиять. Пациент пребывал в фантасмагорических «осознанных» грезах, понимал, помнил, что он спит, но не терял связи с терапевтом. Годжаев все это время руководил им, пока тот блуждал между явью и сном. Сновидец и доктор Годжаев доискивались до причин, вызвавших психическое расстройство у пациента, и вместе пытались его устранить. И вот на мне Годжаев решил отточить свое мастерство люсидотерапевта. Это было его ноу-хау, никакой конкуренции, и, стало быть, ответственности. Начались наши «сеансы», как он ласково их называл, в один тоскливый осенний день и не прекращались несколько месяцев. Впрочем, с того момента я утратил ощущение времени и потерял счет дням и неделям, так что, сколько реально длились эти «сеансы» (я бы назвал их изощренной пыткой), я сказать не могу. Мое сознание стало для Годжаева объектом исследования. Он в него проникал, вводя меня в гипноз, давая мне различные психотропные препараты, подключая мой мозг к каким-то приборам, выводящим на экран планшета его работу и выдающим какие-то одному Годжаеву понятные показания. В результате этих экзерсисов я то и дело терял идентичность и превращался в различных людей, а иногда и в разных существ, в животных, в растения, но Годжаеву всегда удавалось вернуть меня в реальность, и я опять становился самим собой. По крайней мере, так мне казалось. Я уже не мог твердо ответить, кто я есть: писатель или серийный убийца. Это было изнурительно, но и захватывающе одновременно. Все свои метемпсихозы я описывал Годжаеву, и он их тщательно записывал в отдельную папку.
– Прекрасно, прекрасно! – всякий раз повторял одержимый доктор, выслушивая мои рассказы о духовных перерождениях. – Лучше, чем я ожидал!
