Никому не известно, когда закончится твой персональный кошмар, именуемый жизнью, и при каких обстоятельствах. Казалось бы, чего еще желать, я отомстил всему миру за унижение и боль, которые от этого мира получил. Прикончил несколько гадов и несколько грязных шлюх и наконец сам стал похож на тесто, нашпигованное свинцом. Все, финита ля комедия! Но не тут-то было. Ничто не заканчивалось, странный сон длился и развивал свою чудовищную логику. Я определенно сдох, но то, что можно было бы назвать моим сознанием, продолжало раскручиваться, как кинопленка, оборвавшаяся на бобине проектора и теперь хаотично скрючивающаяся на полу. Мне не хотелось верить, что я влез в чужую шкуру и выдумал себе жизнь, которой никогда не жил. Чтобы убедить себя самого в том, что я никакой не планктон, а реальный боец, собравший все возможные чемпионские титулы. Я измышлял сценки из жизни того самого тяжеловеса. Воображал себя великим писателем. Выходит, так. Но не мог же я все это выдумать, ведь я же не Эдгар Аллан По, подгонявший своих пегасов опиумом, и тем более не Данте, хотя и прошел не один круг ада. Как мог я выдумать, например, эпизод с двумя блядями-трансвеститами, попытавшимися меня поймать на крючок и шантажировать? Такое не придумаешь нарочно!
Бывает так, что жизнь висит на волоске. Со мною это случалось часто, но чаще я подвешивал на волосок чужие жизни. А вот так, чтобы волосок, связывающий с жизнью, оборвался, но само существование при этом осталось, у меня впервые. В том, что меня с двух стволов порешили копы, сомнений нет. Дырок шесть я в себе насчитал, и от каждого пулевого попадания душу из меня вышибало с такой силой, что забыть эти ощущения, думаю, невозможно. Да, пожалуй, это мой первый настоящий нокаут! То, что не смогли сделать мои соперники в ринге, сделали пули полицейских. Меня все-таки завалили! Но что в таком случае продолжает мыслить во мне и регистрировать мое посмертное существование не только при помощи мысли, но и ощущениями, всем комплексом знакомых еще по жизни чувств? Вопрос. Меня никогда не прельщала философия, я был человеком действия, но теперь поневоле задумаешься. Странно. Все очень странно. Я как бы немного со стороны наблюдаю за собою, вернее, за тем, что от меня осталось, и вижу, как над моим трупом колдуют эксперты-криминалисты, из меня вынимают, да, шесть пуль, потом приносят тело в холодное помещение, к другим жмурикам. Здесь, кстати, и те придурки из «Свинюшника», и какие-то женщины, вызывающие во мне возбуждение, несмотря на свою посинелость, изуродованность и неподвижность. Мы в морге.
Молодой санитар ночью, после ухода всех сотрудников, приволакивает к нам в мертвецкую небольшой телевизор и, рассадив всех по местам, дожидается какой-то трансляции. «Черт, вечно мне не везет! – разговаривает он сам с собой, то и дело прикладываясь к бутылке виски. – То на Рождество выпадает моя смена, то на финал чемпионата мира по футболу, теперь вот на титульный бой по боксу! Лейба (Голем) Гервиц дерется с Эфе Ибеабучи!» От его слов мороз идет у меня по коже, хотя тело и без того уже остыло настолько, что между ног или под мышками можно остужать напитки.
Мне становится ясно, о каком бое идет речь. Ведь это же мой поединок, моя защита чемпионского пояса. Я должен встретиться с нигерийцем Эфе Ибеабучи. Но если я тут, среди трупов, продырявлен и искорежен, как старый дуршлаг, то кто тогда выйдет на ринг? Мне было больно посмотреть на себя еще раз, но я сделал это. На стуле сидел дистрофик, кое-как посаженный пьяным сторожем перед телевизором. Смерть не смогла обезобразить эту рожу больше, чем обезобразила ее судьба еще при рождении. Тупое, ничего не выражающее лицо офисного планктона. Мне захотелось засмеяться, но что-то так больно кольнуло в сердце, что смех застрял в горле, и я им подавился, как только такой недотепа, как я, может подавиться мухой, залетевшей в рот. Так, стало быть, это правда, и я никакой не чемпион и не писатель, а самый заурядный маньяк и насильник, все эти годы я жил в сумрачной зоне своего больного рассудка и вот только сейчас, распрощавшись с жизнью, осознаю, кто я есть на самом деле. Это ужасно. Такой поворот предугадать было невозможно. Все оказалось намного хуже того, что можно было ожидать от этой долбаной жизни, к которой у меня и раньше не было доверия. «Эй, начинается!» – встрепенулся вдруг молодой санитар и достал из кармана пульт от телевизора. Пощелкал кнопками, и в мертвецкой, оставляя гулкое эхо, зазвучал голос из телевизора. Я очень хорошо знал этот баритон, сомнений быть не могло – очередной клон Майкла Баффета. Он тоже нашел свое место во вселенском паноптикуме моего угасающего сознания. Начался бой, к которому я так долго готовился, так много думал, но который проводит, как выяснилось, совершенно другой человек. Все равно я болею за чемпиона. Вперед, чемпион! Накостыляй этому нигерийцу! Итак, первый раунд. Бой начинается. Гонг.
