– Тебе это кажется странным? – Годжаев заметил мой сарказм, он всегда замечал то, что мне хотелось бы скрыть. – Вопрос самоидентификации – он самый трудный. Ничего, привыкнешь. Это только начало твоего пути. Постарайся удержать в памяти все свои воспоминания, это трудно, я знаю, но это очень важно для меня!
– Постараюсь, – ответил я, сам того не ожидая, и впервые заметил, что передо мной не доктор Годжаев, как он сам себя называл, а верткий, гомосексуального вида, чем-то напоминающий Мефистофеля привратник музея-кунсткамеры. Тип, коллекционирующий мозги всевозможных преступников, психов и убийц.
– Мне очень нужен твой мозг, понимаешь?! Очень нужен! Ведь ты и есть «Моя необработанная форма» – так, кажется, слово «голем» переводится с иврита, «галми» (ГОЛЕМ)! Лейба (Голем) Гервиц!
Вероятно, он издевается, называя меня по имени персонажа одного из моих романов. Эту примитивную шутку ему можно было бы спустить, если бы я вдруг не заглянул опять в зеркало и не увидел в нем на этот раз какого-то громилу. Лейба (Голем) Гервиц! Вот он какой, этот жестокий садист, не знающий жалости и сострадания! Мускулистый истукан с ледяным взглядом!
– Со всем этим пора кончать! – Я выхватил из кармана брюк пистолет и пальнул в свое отражение в зеркале. Брызги стекла разлетелись во все стороны. Поднялся крик, все кинулись от меня врассыпную. Я повернулся к доктору Годжаеву, притворявшемуся Мефистофелем, чтобы его пристрелить, но того уже и след простыл. Этот скользкий проныра опять оставил меня в дураках! Ничего, я найду тебя, тварь!
Мышление – это чудо, свидетелем которого может стать каждый, стоит лишь захотеть. Мысль – это дракон, прогрызающий себе путь к небу. Но мало кому удается оседлать этого дракона. Чаще всего мы оказываемся у чудовища в пасти, и оно пережевывает нас. Мы не принадлежим сами себе, и нашими поступками руководят мотивы, нам самим неизвестные. Ну, что еще я могу сказать? Я открыл пальбу. Люди (люди?) стали падать на пол, как марионетки, оторванные от ниток. Было много крови, истошные крики, грохот. Часть толпы кинулась к лифту, но не всем удалось в него поместиться, и возникла давка. Я шел и стрелял, смеялся и стрелял. Мне хотелось найти Годжаева и прострелить ему башку, но его, как назло, нигде не было видно. Шишкастая крыса нюхом чует опасность, и он, наверное, давно уже смылся с этой кровавой вечеринки. А жаль! Начинать нужно было с него, а не с этих несчастных официантов и увешанных бриллиантами дамочек. Это был мой просчет. Но как я мог все точно просчитать, если еще десять минут назад и сам не знал, что начну убивать людей! Опять – людей! Я ведь знаю, что это не люди, а всего лишь обтянутые кожей механизмы, и все равно по привычке называю их людьми. Нам веками вдалбливали в головы этот поганый антропоцентризм, и мы теперь даже в муравьях видим нечто человекообразное. Но эмоциональной связи с существами, натыкающимися на мои пули, я не чувствовал и потому смотрел на эту безумную ситуацию отстраненно, как на виртуальную пальбу в компьютерной игре. Передо мной стояла задача уложить как можно больше человекообразных зомби, и я старательно ее выполнял! Стрелял, стрелял, стрелял! Никаких приоритетов, будет убит каждый, кто встанет у меня на пути!
Никогда прежде я не убивал так много людей одновременно. Если одиночное убийство иногда добавляет сил, то это просто выжало из меня всю энергию. И дело вовсе не в том, что пришлось пострелять, просто эмоций оказалось слишком много даже для моей, покрытой толстой коркой, души. Но голова продолжала работать, несмотря на захлестывающие эмоции и стресс, пережитый от встречи с людьми, много лет назад чуть было не лишившими меня не только жизни, но и невинности на пустыре. Теперь все они мертвы, но радости я не испытывал. Валявшиеся по всему салону трупы тоже ничего, кроме омерзения, не вызывали. Можно было бы, конечно, над этими тупенькими мертвяками поглумиться, спустить им штаны, например, как это сделали когда-то киллеры с моими корешами, или запихнуть в холодильник в подсобном помещении, но возиться с этим остывающим дерьмом не хотелось. Времени на это нет!
