Протоколы заседания тройки направлялись начальникам оперативных групп НКВД для приведения приговоров в исполнение. Приказ устанавливал, что приговоры по «первой категории» приводятся в исполнение в местах и порядком по указанию наркомов внутренних дел, начальников областных управлений и отделов НКВД с обязательным полным сохранением в тайне времени и места приведения приговора в исполнение. Часть репрессий проводилась в отношении лиц, уже осуждённых, и находившихся в лагерях. Для них выделялись лимиты «первой категории», и также образовывались тройки. В СССР шел настоящий геноцид в отношении русского и других народов страны, карательная система перемалывала население и об этом достаточно написано статей и научных работ, выданы цифры, имена и фамилии как палачей, так и жертв красного террора. Однако, хотелось бы просмотреть то, что говорили сами заключенные сталинских тюрем и концлагерей о тех временах. Многие помнят автобиографические произведения Льва Разгона и Евгении Гинзбург о временах репрессий. Кстати, бывая в Казани, я всегда почему-то вспоминаю, что здесь жила Евгения Гинзбург. Это, наверное, потому, что когда-то мне ее «воспоминания» в твердом переплете подарил муж сестры моей бабушки Михаил Артамонов, который был уроженцем Казани. Я думаю, он не зря это сделал, ведь тогда я был простым студентом юридического факультета, и я теперь только понимаю, что этот подарок был не просто жестом «доброй воли» — это был акт воспитания! Итак, теперь, ссылаясь на издание istpamyat.ru, я хочу перейти к воспоминаниям заключенных советских тюрем и концлагерей. Белых Петр Иванович — родился в 1917 году. Заместитель начальника станции Новокузнецк-сортировочный. Арестован в 1937 году. Осужден на 8 лет ИТЛ и 5 лет поражения в правах. Он рассказывает:
«Протоколы допросов принуждали подписывать под пытками. Меня не избивали. Для меня был выбран другой метод: не давали спать и держали до изнеможения на ногах. В результате всего у меня отекли ноги, я больше не мог стоять и вместо подписи написал «нас», что в моем понятии означало «насильно». Однако на это внимания никто не обратил, и я был через десять суток с момента ареста переправлен в Старокузнецкую тюрьму».
Валентина Яснопольская. Родилась в 1904 году. Работала в Ленинграде на должности экономиста в Главном управлении телеграфа. Арестована в 1930 году по делу «антисоветского монархического центра Истинно-православная церковь». Приговор коллегии ОГПУ: 3 года лагерей. Она рассказывает:
«Привели меня в общую камеру, рассчитанную на 15–17 человек, в которой находилось 45 арестантов. В камере была своя староста, и соблюдалась строгая очередность при размещении людей. Новички укладывались на небольшом свободном участке возле унитаза и потом, по мере освобождения мест, продвигались дальше; старожилы достигали кровати. Я добралась до кровати, вернее, доски, положенной на выступы между двумя кроватями, через два с половиной месяца, перед переводом в одиночку. Но не это было страшным. Страшным было горе и страдание невинных людей, матерей, оставивших дома грудных детей, людей, виновных только в том, что они родились у неподходящих родителей. Сидели в камере и уголовницы, но их было меньшинство, а в основном там томилась петроградская интеллигенция, люди большой культуры духа, в присутствии которых, несмотря на их обычную сдержанность и непритязательность, уголовники и малокультурные обитатели не смели ни выругаться, ни хамить, чувствуя их духовное превосходство и невольно подчиняясь ему».
Ирина Пиотровская-Янковская. Родилась в 1924 году в городе Саратове. В 1941 году арестована по доносу одноклассника за прочитанное «контрреволюционное» стихотворение Есенина («Возвращение на родину»). Она рассказывает:
«Следствие продолжалось очень долго, семь месяцев. Нас колотили, били, мне пробили голову, у меня до сих пор здесь шрам, зубы выбили. Я не выдержала и говорю:
«Господи, но есть же какая-то правда?».
А у следователя была такая большая бутылка, как из-под шампанского, с боржомом, завёрнутая в газету «Правда». Это было последнее, что я услышала. Потеряла сознание. После этого меня несколько дней не вызывали на допросы. Я сидела в тюрьме, где было очень много всяких, так называемых, «троцкистов», которые сидели с 1937 года (все тюрьмы Москвы в войну эвакуировали в Саратов), и они меня очень подготовили. Посоветовали, как себя вести: не знаю, не слышала, не видела, ничего не подпишу, с этим следователем «работать» не могу. Я так и поступила. Вхожу такая важная, вся в синяках, молчу.
«Что ты молчишь?».
«Я с вами работать не буду и мне нужен прокурор».
Следователь пригласил прокурора. Приходит:
«Вы меня вызывали?».
«Да! Вы посмотрите на меня, во что меня превратил мой следователь? Вы же видите, что он меня бьёт!».
«Бьет?».
«Да. Голову разбил, швы накладывали».
Прокурор говорит:
«Дайте!» и протягивает руку следователю.
Тот даёт акт, подписанный конвоирами, в котором говорится, что я упала с лестницы. Тут я поняла, что всё бесполезно. Следователь подходит ко мне и говорит:
