— Деньги на обучение в арт-институте мне дал родной брат. Он раньше был китаист и изучал символистов, а теперь торгует на бирже. Родители каждый день плачут.
Глаза Синди были неровно накрашены мертвенно-синей краской, а прыщики выступали из-под тонального крема, и я подумала, что человек, не умеющий загримировывать собственные изъяны, вряд ли будет успешным, работая с мороками мрамора или изгибами гипса.
Садег, уже отодвинувший в сторону пустую тарелку и поэтому не знающий, чем себя занять, кроме периодического подбрасывания полых слов в воздух, обыденно спросил: «Почему?» и тут же сделал знак проходившему мимо официанту: «Принеси счет».
Синди, не обращая внимание ни на счет, ни на кредитную карту Садега, которой он все оплатил, воскликнула:
— Потому что у него ВИЧ! Прежде он это скрывал, но теперь ему все равно.
Помню, как он неделями не ночевал дома, а потом возвращался — и отец его не пускал на порог, допрашивая, где он был, с кем и зачем. И тогда брат опять уходил к своему немолодому архивному архитектору… но родители об этом не знали; думали — девушки, драгс… А потом он им заявил, что он гей и что у него ВИЧ. И теперь они трясутся, что их сын может в любой момент умереть.
— Он так плох? — спросила я.
— Он принимает таблетки, двадцать штук в день! А ведь ему всего сорок; его белые клетки стремятся к нулю, — она выпалила еще несколько цифр, но для меня вся эта арифметика жизни была загадкой.
Ее голос сорвался; она схватила салфетку и принялась тереть глаза, и так красные от постоянной аллергии на любую еду. Садег пристально смотрел на нее и молчал — как всегда, он скрывал все эмоции; для меня он оставался шкатулкой с секретом, и неважно, мертвый или живой.
Мы с ним намеревались поехать в бар после ресторана, но тяжелый ужин и разговор сбил настроение, и мы отправились по домам.
Вечером я получила имэйл:
«Любимая N, я провел с тобой два великолепных часа и чувствовал себя очень комфортно… к сожалению, излишняя эмоциональность Синди, твоей подруги, немного вывела меня из себя… Ты ведь знаешь, что один из моих лучших друзей, художник Кит Херинг, чей офис в Нью-Йорке одно время располагался как раз под моим и поэтому он часто ко мне заходил… так вот, ты наверняка в курсе, что Кит умер от СПИДа. Я очень чувствителен — и посему подобные истории, особенно рассказанные с такой тщательностью и театральностью, трогают меня до глубины души… я полночи не спал… Пожалуйста, как-нибудь тактично ей намекни, чтобы она больше себя так не вела, иначе мы отныне и впредь будем встречаться с тобой лишь один на один. Излишняя эмоциональность послужит барьером к открытости, а ведь я очень хочу быть открытым и честным…»
Что значили все эти слова? На какую «открытость» он намекал? Почему его так задели слова про болезнь — потому ли что Херинг умер от СПИДа или, может быть, за этим неожиданно странным посланием скрывалось что-то еще?
А вдруг он всегда знал свой диагноз? Знал и не говорил мне? Знал и поэтому вдруг начал отказывать мне во всяческой близости?
Или, наоборот, обиженный на судьбу, специально хотел заразить?
Держа в руках розово-гранитную, государственную справку о смерти, я погребла себя под ворохом страшных вопросов: почему мне не сообщили результатов анализа? А вдруг, заразившись от Света Любви, я передала вирус ВИЧа ребенку?
Когда я наконец позвонила в «Маунтин Зайан», голос с индийским акцентом долго не мог понять, чего я хочу. Затем этот голос подозвал другой голос, с еще более сильным, но уже испанским, акцентом, и этот второй голос попросил меня подождать.
Ожидание подкосило.
Может быть, я боялась услышать смертельный, потусторонний акцент?
Я села на пол, рассчитывая только на благополучный исход. Если бы ответ на вопрос «есть ли у меня ВИЧ?» был положительным, я бы скончалась на месте, не дожидаясь сигналов распада от тела.
— Вы в порядке; мы ничего не нашли, — наконец донесся до меня голос далекого глашатая и я повесила трубку.
Кинулась к справке о смерти Садега.
Дата смерти.
Диагноз.
Имя доктора, который лечил и потом, оповещенный в субботу о последнем дыхании пациента, в понедельник приехал и засвидетельствовал смерть.
Подбежала к компьютеру.
Пробила в Сети имя врача.
Из результатов смогла заключить, что врач был прикреплен к центральной лечебнице, куда направляли пациентов с подозрением на ВИЧ и на СПИД.
В справке указывалось, что Садег пришел к нему всего лишь за четыре месяца до кончины — и это значило, что о СПИДе Садег почти до самой смерти не знал.
Садег повторял, что мы должны подождать, прежде чем слепо броситься в объятья друг друга. Он считал, что нужно время, чтобы проверить, действительно ли мы друг другу подходим. Мне было всего двадцать пять, ему почти в два раза больше, и считалось, что он знает вдвое больше меня.
Голос разума — так обозначал он рассудочный, холодный ход своих мыслей.
Вирус его был безъязык и бесцветен: он о своей болезни не знал.
Страшная новость дошла до него за четыре месяца до неотвратимой кончины.
