Девочка через всю войну пронесла эти нехитрые принадлежности — все, что осталось ей от родителей — и, когда выросла, отдала их в музей.
«По нашей персидской традиции мы иголкой зашиваем рот тещи, чтоб не болтала всякую чушь», — заметил подошедший к столику и доливающий мне воды в стакан официант, увидевший иголки с нитками в моих руках, но я посмотрела на него с таким недоумением — ведь так не вязался Холокост и иранцы, иголка и эта игривость — что он произнес «невер майнд» и опять исчез в кухне.
Еду все не несли. Садег в таких случаях говорил: «Хороший знак! Это значит, что пищу не просто разогревают, но на самом деле готовят». В ресторане почти никого не было; за соседним столиком, где в свободные часы, очевидно, ели работники, лежали счета, забытая тарелка с крошками чего-то сладкого и какая-то книга. Не зная, чем бы заняться в ожидании блюд, я подошла к соседнему столику и взглянула на титульный лист: это были стихи Омара Хайяма, переведенные на английский язык.
Скучающий у входа басбой заметил мой интерес: «Это моя! Отец сбежал из Ирана в конце семидесятых годов и здесь женился, так что я так и не выучил персидский язык. Почитай, почитай!» — он сунул книгу мне в руки, и тут же его отвлекли входящие в ресторан посетители. Не желая показаться невежливой, я взяла Омара Хайяма и села на свое место.
Ресторан начал потихонечку заполняться; неподалеку от меня устроились мужчины, разговаривающие на фарси. Скорее всего, они знали хозяина ресторана и поэтому обсуждали совершенно не касавшиеся пищи дела — во всяком случае, так мне показалось, ибо один вдруг вынул из кармана список, напоминавший меню, и начал обсуждать его с хозяином ресторана, а тот стал на этом листке что-то писать.
Затем оба заспорили. Другой, черный и некрасивый, со шрамом над верхней губой, уставился на меня и начал напевать какую-то песню. Я почувствовала себя неуютно, единственная посетительница, сидящая в одиночестве, с дополнительным столовым набором и перевернутым пустым бокалом вина.
Наконец еду принесли. На что я надеялась? Что рядом с персидскими блюдами, сложными ароматами и простонародной болтовней на фарси стану ближе к нему?
Я потянулась через весь стол и перевернула пустой бокал, а затем положила немного еды на вторую тарелку (шпинатово-баклажанную, коричнево-зеленую, пряную смесь), создав впечатление для тех, кто войдет в ресторан, что я не одна.
Может быть, мой спутник получил срочный звонок на мобильный и вышел на улицу, чтобы завершить деловой разговор.
Только я закончила возиться с тарелкой, как мне показалось, что спинка стула напротив меня покачнулась, как будто там кто-то сидел. Если бы он сейчас здесь появился, я бы все отдала!
Слезы выступили у меня на глазах и «его» бокал напротив меня заискрился.
Мне казалось, что он рядом со мной — и это ощущение причиняло мне одновременно и счастье, и боль. Я вспоминала его коротко подстриженные, жесткие, так никогда и не поседевшие волосы, прямую спину и непринужденную манеру держаться, сшитые на заказ мягкие туфли, теплый пиджак и глаза, и эти воспоминания уводили меня в иной мир. Все его прошлое, знакомое мне лишь по рассказам и фотографиям, проходило передо мной. Вот он сидит на стуле в полосатой рубашке, с «Ролексом» на запястье и задумчивой сигаретой, только-только открыв новую галерею недалеко от «Челси-отеля» и посему полный ненапрасных надежд (фотография номер один, которую я сохранила у себя на компьютере и обычно открывала в самые светлые, оптимистичные дни). Вот он прохаживается с художником Арманом Фернандесом по другой галерее, поправляет маятник галстука, стоит спиной к его золотому монохромному полотну (фотография номер три, которую я обычно открывала лишь вместе с другими, так как сама по себе она не вызывала у меня как-то определенно окрашенных чувств). Вот фотография номер девять, где Садег сосредоточенно отрезает кончик сигары, сидя в хипповом ресторанчике на Вустер стрит, куда он привел арт-критиков и ассистентов после опенинга выставки Оппенхейма — эту фотографию, будто в предчувствии слияния с ним, я всегда открывала незадолго до фотографии десять. Вот фотография десять… десять… десять… я задыхалась… мысленно я их перебирала, и Садег сходил с каждой из этих застывших в памяти фотографий и садился передо мною на стул.
Для ничего не подозревающих людей в ресторане я была обыкновенной посетительницей, одинокой чудачкой, женщиной, не нашедшей себе кавалера — но во мне жило волшебное ощущение и трепетали бабочки в животе… Десятое фото звало и горело, и неожиданно я почувствовала неудобство, будто оказалась, в белой ночной рубашке и полусонная, на сцене у всех на виду… Мне захотелось сбежать, укрыться одной в своей комнате, но вдруг, вдруг… вдруг меня захлестнуло странное теплое чувство: я поняла, что пришла в ресторан, чтобы встретиться с ним.
