Напротив, на другой стороне трещины, покачивается в ночной мгле круглая голова Кайо. Он с любопытством смотрит вниз и тихонько ухает, будто предлагая помощь. И как бы ни претило мне истощать его и без того невеликие силы, выбора, похоже, нет…
Я киваю и, смежив веки, мысленно тянусь к своей темной половине. Нужная нить находится без труда – пусть уже не такая крепкая, как в детстве, но все же надежная, ведь когда-то мы были единым целым.
Я не дергаю – осторожно подманиваю нить пальцем, и та послушно ложится в руку, распадается на мерцающие волокна и ползет по предплечью, повторяя рисунок вен, впитываясь в кожу.
Теперь можно открыть глаза.
Кайо уже мало напоминает птицу, разве что ее огромную тень. Он распахивает над расщелиной черные крылья и дымным облаком устремляется вниз. Через мгновение я с ног до головы окутана тьмой. Она движется, переливается всеми оттенками мрака, ласковой кошкой льнет к бокам и наконец отступает.
Я стою на твердой земле, в нескольких шагах от Принца, а он поспешно отползает от зарастающей раны на сердце дворцового парка.
– Могла предупредить, – ворчит, поднимаясь и отряхивая штаны. – Мне чуть ноги не откусило.
– Меня проглотило целиком, так что не жалуйся.
Кайо устало садится мне на плечо и легонько тычется клювом в висок. Его способ сказать: «Все хорошо». Я не верю, но привычно поглаживаю его по крылу, и друг перебирается на ближайшее дерево. А я отхожу подальше от подземного склепа, опускаюсь на колени и, поставив перед собой добычу, разворачиваю плащ.
Шкатулка шириной в ладонь ничем не примечательна, разве что на гладкой деревянной крышке выжжен символ – такой же, каким были помечены кости. Без сбивающего с толку свечения становится понятно, что это клубок змей, чем-то похожий на букву «Ф». И я наконец вспоминаю, где видела его прежде.
В лесу возле нашего дома. Причудливо свернувшиеся змеи порой появлялись на стволах деревьев наравне с другими знаками. Метками отверженных.
Ты нарочно искала их, устраивала засады в надежде поймать какую-нибудь глубинную тварь, исполняющую желания, или говорящего зверя. И страшные матушкины сказки так и не сумели ни напугать тебя, ни удержать в стенах башни.
– Знаешь, мне как-то неуютно в неведении, – сообщает Принц, замирая рядом.
– Тебе знакомы ритуалы на детских костях?
Он несколько мгновений молчит.
– К счастью, нет.
– А буквы, сплетенные из змей?
А вот теперь отвечает моментально:
– Отверженные. – Я не поднимаю взгляд, но знаю, что Принц кривится. – Змеи, жуки, всякая дрянь – их метки.
– Так вот… в склепе, полном детских костей, помеченных отверженными, я откопала шкатулку, помеченную отверженными, и собираюсь ее открыть, дабы найти внутри пр
Он молчит, но не отступает. И я не собираюсь ждать, пока Принц одумается.
Отчего-то сейчас из моих пальцев, прижатых к земле, струится почти чистый свет. Да, в прежние времена он буквально ослеплял всякого, кто способен видеть чары, но с тех пор многое изменилось. А эти нити если и осквернены тьмой, то лишь полупрозрачной жилкой, настолько тонкой, что ее легко не заметить.
Радоваться, однако, я не спешу. Что значит один случай против сотни других, когда из-за грязной силы меня и самый большой шутник не назвал бы пастырем?
Свет любит форму и сейчас обращается гибкими стеблями растений, обвивает шкатулку со всех сторон, укрывает мерцающими листьями и только потом просачивается внутрь, чтобы…
Ничего не обнаружить.
Наверное, Принц чувствует перемену. Может, сияние чар меняется или еще что, но он тут же подает голос:
– Что там?
– Пусто, – растерянно отзываюсь я.
– В шкатулке ничего нет?
– В шкатулке, на шкатулке, под шкатулкой… ни единого проклятья, ни капли чар…
Кайо ухает несколько раз подряд, словно смеется над моим изумлением. Наверняка смеется.
– А если поискать более земные материи? – уточняет Принц, и я закатываю глаза.
Интересно, на характер слепота повлияла или олвитанец с самого детства такой? Тогда я даже в чем-то понимаю мальчишку, бросившего его без порток, и бедолагу кролика. От подобного ехидства хочется бежать как от огня.
Удержаться от ответа я умудряюсь лишь чудом, а потом смело открываю шкатулку. Ни замка, ни даже простого крючка на ней нет, так что крышка откидывается легко, только проржавевшие за много лет петли натужно скрипят.
А на дне, на неуместно алой, пусть и полинявшей бархатной обивке лежит лишь клочок ткани с неровными, будто опаленными огнем краями и надписью.
И это не загадочное заклинание, не зловещее пророчество и даже не очередной символ.
Нет, на обгоревшем лоскуте всего девять букв.
Твое имя.
