Хорошо. Радует, что Боб не сказал детям, что я в больнице. Не нужно их пугать. Я обычно провожу с ними дома час или два перед школой и час перед сном, но также вполне нормально, что иногда мне приходится работать допоздна и не видеться с ними вечером. Они привыкли и к моему довольно плотному графику командировок, когда меня нет несколько дней подряд. Однако если я еду в командировку, то обычно отсутствую не больше недели. Интересно, как долго мне нужно пролежать в больнице, чтобы они по-настоящему забеспокоились, где я.
— На работе знают?
— Да, они и прислали большую часть открыток. Велели ни о чем не волноваться и поправляться.
— Каких открыток?
— Вон там, на стене прилеплены.
Я смотрю на стену, но не вижу на ней ничего прилепленного. Наверное, они за занавеской.
— Как долго мне придется здесь оставаться?
— Не знаю. Как ты себя чувствуешь?
Моя голова больше не горит и, что удивительно, не слишком болит. Однако болит все тело — так, по моим представлениям, чувствует себя боксер после боя. Проигравший боксер. Еще и сильная судорога в правой ноге. Я заметила, что иногда какой-то прибор на ноге массирует мышцы, и становится легче. И совсем нет сил. Один только разговор с Бобом всего за несколько минут меня вымотал.
— Честно?
— Ну да, — отвечает он, и я чувствую, как он готовится к чему-то ужасному.
— Я помираю с голоду.
Боб с облегчением улыбается:
— А чего бы тебе хотелось? Достану что угодно.
— Как насчет супа? — Суп мне, наверное, можно. Сомневаюсь, что мне сейчас разрешат есть все что угодно.
— Считай он твой. Сейчас сбегаю.
Боб наклоняется и целует меня в запекшиеся губы. Я вытираю слезы с его щеки и подбородка и улыбаюсь. Потом он исчезает за уродливой бежевой занавеской.
Опять только я и люминесцентная лампа. Яркий свет, попискивание, жужжание и бежевая занавеска. И где-то за ней, на стене, милые открытки с работы с пожеланиями поправляться.
— В чем дело, Сара? Вы не хотите обедать? — спрашивает медсестра.
Я уже некоторое время смотрю на очередную миску куриного бульона с вермишелью, гадая, как же его есть. Пахнет он восхитительно. Наверняка его запах гораздо лучше, чем вкус, к тому же суп уже остывает и подернулся жирком, но я умираю с голоду. Я хочу его съесть.
— У меня нет ложки.
Медсестра смотрит на мой поднос, потом опять на меня.
— А как насчет шоколадного кекса?
Я смотрю на поднос, с которым сижу, потом опять на медсестру.
— Какого кекса?
Совершенно из ниоткуда медсестра достает ложку и кладет завернутый в целлофан кекс на поднос рядом с тарелкой супа. Я пялюсь на нее так, будто она только что вытащила четвертак у меня из уха.
— Вы не видели их на своем подносе? — спрашивает она, вручая мне ложку.
— Их там не было.
— Но теперь вы их видите, — говорит она, более утвердительно, чем вопросительно.
— Ну да.
Я заглатываю ложку бульона. Я была права: не суп, а помои. Перехожу к кексу — шоколад съедобен всегда.
— Я вернусь через пару минут с доктором Квоном, — говорит медсестра.
«Отлично. Может, заодно наколдуете мне стакан молока?»
Азиат в белом халате стоит в изножье моей кровати, держит планшет с бумагами и, щелкая шариковой ручкой, перелистывает страницы какой-то папки — наверное, моей медицинской карты. Лицо его совершенно гладкое, ослепительно красивое. На вид человеку в халате можно дать лет восемнадцать. Однако я предполагаю, что это доктор Квон, мой лечащий врач, и в таком случае лучше бы ему иметь не столь скрывающую возраст наследственность и быть не моложе тридцати.
— Сара, рад видеть, что вы очнулись. Как себя чувствуете?
Встревоженной, уставшей, испуганной.
— Хорошо.
Он щелкает ручкой и что-то пишет. Ого, да меня же проверяют! Надо сосредоточиться. В чем бы ни состояла проверка, я хочу получить пятерку. Я хочу поехать домой, хочу на работу.
— Как, по-вашему, мои дела? — спрашиваю я.
— Хорошо. Все выглядит довольно хорошо, учитывая обстоятельства. Поступили вы со значительными повреждениями. У вас был вдавленный перелом черепа и небольшое мозговое кровотечение. Нам пришлось вскрыть череп и выкачать кровь. Мы удалили все, но с учетом кровотечения и воспаления вы подвергались некоторой опасности. Томограмма показывает, что ваш мозг немного уменьшился в объеме. Однако вам повезло, что удар пришелся справа, а не слева, иначе бы вы, возможно, сейчас со мной не разговаривали.
Вроде бы ответ начался с «хорошо», но мне трудно отыскать хоть какое-то подобие «хорошо» в последующих словах, даже когда я прокручиваю их в уме. «Повреждение мозга». Мне это кажется полной противоположностью «хорошо». Неужели он еще сказал «повезло»? У меня голова кругом идет.
— Вы можете позвать моего мужа? Я хочу, чтобы он слушал это вместе со мной.
— Я же здесь, — удивляется Боб.
Я поворачиваюсь посмотреть на него, но его там нет. В палате только я и красавчик-доктор Квон.
— Почему ты смотришь на стул? Я здесь, — говорит Боб.
— Боб? Я не могу тебя найти.
— Встаньте с другой стороны от меня, — советует доктор Квон.
— Вот ты где! — говорю я, будто мы играли в «Где наш малыш?».
