— Умом я понимаю, что левая часть тарелки существует, но она — не часть моей реальности. Я не могу посмотреть на левую сторону тарелки, потому что ее просто нет. Левой стороны нет. По моим ощущениям, я вижу тарелку целиком. Нет, ничего не получается, я не могу это описать.
— По-моему, вы только что это сделали.
— Но тут правда есть шоколад?
— Ну да, тот, который Боб принес вчера.
«Озеро Шамплейн». Самый лучший шоколад. Не представляя, что получится, я хватаю тарелку за край и поворачиваю другой стороной к себе. Та-дам! «Миндальное масло с печеньем». Боб лучше всех.
— Это жульничество! — заявляет доктор Квон.
— Все честно, — заверяю я, набив рот божественным лакомством.
— Ладно, но объясните вот что: откуда появился шоколад?
Я знаю, он хочет, чтобы я сказала «слева». Но «лева» нет.
— С небес.
— Сара, ну подумайте. Он появился с левой стороны тарелки, которая теперь справа, а правая, которую вы только что видели и знаете, что она существует, теперь слева.
С тем же успехом он мог сказать что-нибудь про пи, умноженное на корень квадратный из бесконечности. Мне не важно, куда делась правая сторона тарелки. Я жую свой любимый шоколад, а завтра переезжаю в реабилитацию.
Прошло уже две недели с момента аварии. Боб очень часто брал на работе отгулы, чтобы побыть со мной в больнице, и это вряд ли прибавит ему шансов пережить следующее сокращение. Я убеждала его, что не стоит столько здесь торчать, а он велел мне успокоиться и не волноваться за него.
Второй мой любимый тест после рисуночного называется «Пушистики». Физиотерапевт Роза облепляет меня со всех сторон ватными шариками, а потом просит их снять. Мне это очень нравится, потому что я воображаю, что выгляжу как какой-нибудь арт-проект Люси или Чарли, как снеговик, которого они, наверное, через пару недель будут лепить в школе. Боже, как я скучаю по своим деткам!
Я отрываю от себя ватный «снег» и сообщаю Розе, что закончила.
— Я все собрала?
— Не-а.
— Близко к тому?
— Не-а.
— Я сняла что-нибудь слева?
Где бы оно ни было.
— Не-а.
Странно. Я искренне полагала, что нашла все. Я на себе больше ничего не чувствую.
— Погоди-ка секунду, — говорит Боб (он сидит в кресле для посетителей и наблюдает).
Он наводит на меня свой айфон:
— Скажи «ириски».
Боб делает фотографию и показывает мне экран. Я поражена: на фотографии я вся, с ног до головы покрыта ватными шариками. Безумное зрелище. Должно быть, это моя левая сторона. А вот моя рука, вот нога. Я с невероятным облегчением вижу, что они по-прежнему на месте. Я уже начала подозревать, что их ампутировали, но ни у кого не хватает смелости мне об этом сказать.
Обращаю внимание на свою голову на фото. Она не только покрыта ватными шариками — она не побрита. Мои волосы, пусть даже они выглядят сальными и спутанными, точно такие же, какими я их помню. Я пытаюсь потрогать их, но ощущаю только лысую голову в бугорках, похожих на азбуку Брайля, — послеоперационных рубцах (ординатор из неврологии снял мне скобы пару дней назад). Если верить фотографии, у меня полно волос, но, судя по тому, что чувствует моя рука, я совершенно лысая. Это уж слишком.
— У меня все еще есть волосы?
— Вам побрили только правую сторону. На левой все волосы остались, — говорит Роза.
Я смотрю на фотографию и вожу пальцами по голове. Я люблю свои волосы, но это не может выглядеть хорошо.
— Надо сбрить и остальное, — говорю я.
Роза смотрит на Боба, как будто проверяет, нет ли другого мнения.
— Так же лучше, Боб, ты согласен?
Он ничего не отвечает, но его молчание говорит мне, что он согласен. Вообще, это все равно что спрашивать, что тебе больше нравится: церковь или торговый центр? Боб не фанат ни того ни другого.
— Мы можем сделать это сейчас, пока я не струсила?
— Пойду принесу бритву, — говорит Роза.
Пока мы ждем возвращения Розы, Боб встает и проверяет почту на своем айфоне. Я не проверяла почту с тех самых пор, как попала сюда, — мне не разрешают. Когда я об этом думаю, у меня начинает колотиться сердце. В моем почтовом ящике, наверное, уже тысяча писем. Или, может, Джессика пересылает все Ричарду или Карсону? Так было бы разумней. Набор сотрудников в самом разгаре — самое важное для меня время года. Мне нужно вернуться, чтобы убедиться, что мы взяли правильных людей и пристроили их туда, где им самое место.
— Боб, куда ты пропал?
— Я здесь, у окна.
— Видишь ли, милый, ты мог бы с тем же успехом быть во Франции. Подойди, пожалуйста, сюда, где я тебя буду видеть.
— Извини.
Возвращается Роза с электробритвой.
— Вы уверены? — спрашивает она.
— Да.
Бритва жужжит уже пару секунд, когда я вижу, как в палату входит моя мать. Она только бросает на меня взгляд и ахает, будто увидела Франкенштейна. Она закрывает рот ладонями и начинает часто дышать. Сейчас будет истерика.
— Когда ты ей сказал? — спрашиваю я Боба.
— Два дня назад.
