— Я действительно хочу вернуться к работе, но, говоря совершенно откровенно и при всех вас, я не готова вернуться на полную занятость. Я могу делать все, но это пока занимает у меня немного больше времени.
— Как насчет частичной занятости? — спрашивает Ричард.
— Это действительно возможно? — удивляюсь я.
В «Беркли» нет сотрудников на частичной занятости. Ты работаешь здесь, и тобой распоряжаются — не частью тебя, а полностью.
— Да. Мы понимаем, что тебе может потребоваться некоторое время, чтобы снова войти в рабочий процесс, но будет более эффективно и разумно дать тебе втянуться, пусть на частичной занятости, чем искать, нанимать и учить кого-то нового.
Я воображаю расчет затрат и выигрыша, проведенный одним из наших аналитиков. Каким-то образом мои цифры, даже на частичной занятости, видимо, выглядят более привлекательными, чем расходы на нового заместителя директора по кадрам, по крайней мере на следующий квартал. Интересно, какой дисконт-фактор они заложили на мой синдром игнорирования?
— Просто для ясности: частичная занятость — это сколько часов в неделю?
— Сорок, — отвечает Ричард.
Я знала, что ответ будет таким, еще до того как спросила. В большинстве компаний сорок часов — это полная нагрузка, а неполная — двадцать. Я знаю, что смогу справиться с двадцатью. Но это «Беркли». Возможно, мне придется тратить полный день, чтобы сделать все, что считается нормальным результатом для частичной занятости, но я, пожалуй, смогу это сделать. Восемьдесят часов времени и сил за сорокачасовой объем работы и оплаты. Нам с Бобом действительно нужен мой заработок, даже его часть.
— И когда вы хотите, чтобы я приступила?
— В идеале — прямо сейчас.
Я надеялась, что он скажет «в следующем месяце», давая мне больше времени на восстановление, но по срочности этого собрания и числу больших шишек в зале я заподозрила, что кто-то знакомый с должностью им нужен прямо сегодня. Я думаю о шариках, которыми жонглировала каждый день, — дорогих, хрупких, тяжелых, незаменимых шариках, — едва ухитряясь держать их все в воздухе и любя каждую наполненную адреналином минуту этого жонглирования. И вот я здесь, снова в «Беркли», и у Ричарда есть для меня полная охапка шариков. Моя правая рука готова их поймать, но левая зажата между коленями.
— Ну, что скажешь? — спрашивает Ричард.
Вот она я, снова в «Беркли», и Ричард произнес слова приглашения, о которых я молилась каждый день целых четыре месяца. Я стою на пороге двери в мою прежнюю жизнь. Чтобы ее вернуть, нужно только войти.
Я собираюсь отказаться.
Лицо сияющего от гордости Боба вытягивается в безмерном изумлении, как будто я на одном дыхании сказала ему, что мы выиграли в лотерею и тут же — что я отдала лотерейный билет бездомной, которая просит мелочь на углу Фэйрфилд и Бойлстон.
— Ты последние мозги потеряла?
— Нет, — отвечаю я, оскорбленная. То есть я и правда потеряла некоторое количество мозгов с правой стороны, но сейчас, пожалуй, не лучшее время отвечать буквально.
— Тогда зачем тебе все-таки это делать?
— Я не готова.
Боб трет растопыренными пальцами брови и лоб, как он делает, когда дети доводят его до ручки и он пытается выиграть секунду спокойствия. Только детей даже дома нет. Мы одни, сидим друг против друга за кухонным столом.
— Они думают, что ты готова, — говорит он.
— Они не знают того, что знаем мы.
Они не знают, как мне трудно читать каждое слово на каждой странице, особенно на левой стороне левой страницы. Они не знают, как долго мне приходится искать буквы на левой стороне компьютерной клавиатуры. Они не знают, что мой кабинет надо украсить оранжевым скотчем и табличками с напоминанием «Посмотри налево». Они не знают, сколько времени отнял у меня проход от моего кабинета до зала совещаний и что по пути я врезалась в несколько косяков и одно растение в горшке, и не знают, что Джим испарился посреди совещания, потому что сидел от меня слишком далеко слева. Они не видели, как я падаю, пускаю слюни или пытаюсь снять куртку.
— Я правда думаю, что ты готова, — говорит Боб.
— Я не готова.
Поддержка Боба с момента аварии была непоколебимой, уверенно остающейся на тонкой грани между оптимизмом и отрицанием, решимостью и отчаянием. Чаще всего это был именно тот моральный пинок, который мне требовался, чтобы продолжать идти, но иногда, как сегодня, точка зрения Боба кажется более оторванной от реальности, чем я — от левой стороны пространства.
Даже частичная занятость в «Беркли» станет слишком большой нагрузкой под слишком большим временным диктатом — примерно как прочитать воскресную «Таймс» за день. Я слишком хорошо себе представляю дорогостоящие ошибки, упущения, замешательство, извинения. Мое эго и я можем это вытерпеть, но вслед за мной пострадают консультанты, клиенты и «Беркли». Не выиграет никто.
— Это именно то, что ты говорила про лыжи, а теперь ты на горе каждые выходные, — говорит Боб.
— Но я катаюсь не на лыжах, а на сноуборде.
