Я могла бы догадаться. У моей матери три источника информации: шоу Опры, шоу Эллен и журнал «Пипл». Сноб-ученый во мне хочет принизить мать, но нужно отдать должное: за четыре месяца она прошла долгий путь. Она пользуется навигатором Боба как профессионал и ездила в Бостон в час пик каждый день, пока я лежала в «Болдуине». В конце концов она находит нужный пульт (у нас их пять) и нажимает правильную комбинацию кнопок, чтобы переключиться с кабельного телевидения на видео или «Уи» — даже для Эбби это было довольно сложно. Она всегда отвечает на сотовый, который Боб отдал ей попользоваться, пока она живет с нами. И очевидно, выходит в скайп с нашего домашнего компьютера.
— А по дому? Ты, наверное, скучаешь по жизни в своем доме, — говорю я.
— Немножко. Иногда я скучаю по тишине и уединению. Но если бы я была там, я бы скучала по детским голосам и смеху и активной жизни здесь.
— А как же все твои вещи? И привычные дела?
— У меня и здесь есть привычные дела и куча вещей. Дом там, где живешь. Сейчас я живу с вами, так что мой дом здесь.
Дом там, где живешь. Я вспоминаю рекламный щит в конце Сторроу-драйв в Бостоне: «Если бы вы жили здесь, вы бы уже были дома». Я смотрю в окно на прекрасную природу, на серое утро, наполняющееся светом, когда солнце поднимается над склоном гор. Я бы с радостью жила здесь — и дети, думаю, тоже. Но Боб прав. Мы не можем переехать сюда и оборвать все корни просто так, без конкретного плана действий. Воображаю рекламный щит на границе Вермонта: «Если вы собираетесь здесь жить, то вам придется найти работу». «Настоящую, хорошую работу», — добавляет голос Боба в моей голове.
— Однако я бы хотела вернуться на лето. Я буду скучать по своему огороду и пляжам. Я люблю лето на Кейп-Коде, — говорит мать.
— Как думаешь, мне к лету станет лучше?
— Да, думаю, тогда тебе станет гораздо лучше.
— Нет, я имею в виду, стану ли я такой же, как до всего этого?
— Не знаю, милая.
— И врачи, кажется, считают, что если я не выздоровею полностью к лету, то, возможно, не выздоровею никогда.
— Они же не все знают.
— Они знают больше, чем я.
Мать проверяет ряд.
— Могу поспорить, они не знают, как кататься на сноуборде, — говорит она.
Я улыбаюсь, воображая, как перепуганная Марта, пристегнутая к сноуборду на «Лисьем беге», шатается туда-сюда и шлепается на задницу через каждый метр.
— Нет ничего невозможного, — говорит мать.
Врачи, наверное, сказали бы мне и то, что я еще не могу кататься на сноуборде, что это невозможно. И все же я это делаю. «Нет ничего невозможного». Я не двигаюсь и впитываю слова матери, пока не чувствую, что они проникли в самую глубину меня, откуда их уже не вытряхнуть. Мать звякает спицами, продолжает узор своей шали и не замечает, как я наблюдаю за ней. Я люблю ее простые и все же полные мудрости слова, горжусь тем, что она делает все, что от нее требуется, благодарна ей, что она вообще приехала и осталась мне помогать, хотя я весьма невежливо велела ей отправляться домой. Слава богу, что она это проигнорировала.
Я протягиваю руку и касаюсь ее ноги, одетой в носок.
— Что? — спрашивает мать, отрываясь от вязания.
— Ничего, — отвечаю я.
Она возвращается к своей шали. Я пью кофе и смотрю на огонь, наслаждаясь еще одним приятным моментом: я дома вместе с мамой.
Классический зимний американский норд-ост засыпал всю Новую Англию на День святого Патрика, но если два фута снега в Велмонте оборачивались для всех старше восемнадцати в основном неприятностями — отменой уроков в школе, задержками авиарейсов, слякотью на дорогах, по которым трудно ехать, авариями, — то двадцать с лишним дюймов здесь, в Кортленде, обрадовали всех, словно пушистое благословение небес. Условия на горе в эту безветренную солнечную субботу не могли бы быть лучше.
Я здорово прогрессирую на сноуборде, как ни крути. В прошлые выходные Майк снял с доски рукоять, и теперь я пользуюсь только одиночной лыжной палкой, к которой внизу приделана маленькая, едва заметная лыжа, — она дает мне гарантию дополнительной устойчивости и контакта со склоном, во многом так же, как балансир в каноэ или ходунки при ходьбе. Но опорная палка куда круче ходунков — в ней нет ничего старушечьего.
