— Желудок сжался, — сказал он. — Наверное, это неизбежно.
Вошла, шаркая, мисс Фелпс и смущенно пожала ему руку.
— Рада снова видеть вас с нами, — сказала она. — Я только на минутку. Маргарет с мамой скоро вернутся.
— Но мы же здесь! — возразила мама. Ну вот что с ней делать, а?
После этого мистер Фелпс увел Энтони Грина наверх, принять ванну. Ванная была над столовой. Мы услышали оглушительный всплеск, раскаты громкого невеселого смеха и отрывистые команды мистера Фелпса, ясно оставшиеся без внимания.
— Ну вот, у него опять помрачение, — заметила я.
В дверь позвонили. Мы услышали, как мисс Фелпс шаркает открывать. Теперь я понимала, почему мисс Фелпс сказала: «А, я так и думала, что вы вернетесь». Вот уж не знала, что блею, будто овца. Потом шаги наших прежних ипостасей прошуршали в гостиную. Очень скоро я-прежняя снова пробежала по коридору, и мой голос проблеял: «Мистер Фе-елпс!» Все это время из ванной доносились жуткие вопли и всплески — не понимаю, как мы не услышали их в первый раз.
Едва мистер Фелпс спустился по лестнице, мама бросилась к двери.
— Его нельзя оставлять одного! — сказала она. И помчалась наверх, а я помчалась следом, шепча: «Мама, мама, мы не у себя дома!» — и пытаясь ее унять.
Вообще-то у Энтони Грина все было совсем неплохо. Он сидел по шею в ванне — борода у него плавала в пене — и лепил из этой пены разные разности. Когда мы вошли, он улыбнулся своей длинной улыбкой, извлек из-под воды костлявую руку и коснулся ближайшей пузырчатой горки. Тут вся пена разом окрасилась в блеклые туманные цвета. Вдруг стало видно, что это холмы и поля — и на холмах стоят замки, а в долинах — кучки домиков. Совсем как бывает, когда видишь пейзажи в смятом одеяле.
Мама сказала:
— Вот это да! Очень красиво.
Я сказала:
— Вам пора вылезать. У вас вся кожа сморщилась.
Тут вернулся мистер Фелпс и был страшно шокирован, застав в ванной дам. Он выгнал нас на лестничную площадку и захлопнул дверь. После чего снова принялся выкрикивать отрывистые команды.
— Зря это он. Так его не заставишь слушаться, — сказала мама, прижавшись ухом к двери. — Пустил бы лучше меня.
— По-моему, вообще нельзя никого заставлять слушаться, — сказала я.
— Да, но он же обращается с Энтони будто с ребенком! — воскликнула мама: она пропустила мои слова мимо ушей.
Я мрачно облокотилась о перила и стала думать, удастся ли мне когда-нибудь превратить Криса обратно в человека, если Энтони Грин, судя по всему, спятил, но тут мистер Фелпс распахнул дверь ванной и сказал:
— Кто-нибудь из вас умеет стричь? Мне он не позволяет.
— Попробуем, — ответила мама.
Энтони Грин сидел на пробковой табуретке, и вид у него был ниже шеи нормальный, а выше — еще нет. Ниже шеи он был в приличных светло-коричневых брюках и свитере, а голова могла бы принадлежать пирату, потерпевшему крушение. Он глядел на себя в зеркало над раковиной.
— Бен Ганн, — сказал он.
— Робинзон Крузо, — сказала я.
Он посмотрел на нас с длинной вопросительной улыбкой.
— Вот я какой, — произнес он. — Могу ли я измениться?
— Вы уже изменили сами себя, пока танцевали вокруг Кренбери, — ответила я.
— Ш-ш, девочка, — вмешался мистер Фелпс.
Он все пытался не дать мне говорить о подобных вещах. Шикал каждый раз, стоило мне упомянуть о бугре или о безумствах, которые учинил Энтони Грин, — а сам Энтони Грин не возражал, и мама меня не останавливала.
— Надо бы состричь бороду, — сказал он, глядя в зеркало.
— Хорошо бы, — ответила я. — Она ужасная.
— А волосы? — спросил он.
— Конечно, — сказали мы с мамой.
— Тогда, Нат, не найдется ли у вас ножниц? — спросил Энтони Грин.
Мистер Фелпс завел глаза к потолку и вытащил ножницы из кармана халата. И протянул их маме, но мама замахала на него руками — пусть, мол, отдаст Энтони Грину. Мистер Фелпс поднял брови, однако все-таки вложил ножницы в бледную изможденную руку Энтони Грина. Энтони Грин несколько секунд смотрел на них с сомнением, а потом сказал:
— По правде говоря, буду признателен, если мне немного помогут.
И мама подстригла ему бороду и волосы. После этого он, прямо скажем, похорошел. Я решила, что под землей волосы у него выцвели — у корней они оказались гораздо темнее. А может, он сам сделал так, чтобы они стали темнее. После этого он стал совсем похож на себя и сказал, мол, теперь надо побриться. Тогда мы стали суетиться в поисках бритвенных принадлежностей мистера Фелпса. В разгар суеты мне пришло в голову, что мы попросту сменили заботы о тетушке Марии на заботы об Энтони Грине. Я так и сказала маме — на ухо, конечно.
— Мидж, это несправедливо! — возмутилась мама. — Разве можно сравнивать! Нельзя же ожидать, чтобы человек, который был погребен заживо, пришел в себя за каких-то полдня!
— По-моему, он никогда не придет в себя, — сказала я. — Как нам теперь вернуть Криса, скажи, пожалуйста?
Мы неосмотрительно шептались обо всем этом прямо на пороге ванной. Когда я это сказала, мы обе сообразили, что Энтони Грин наверняка все слышал. Он смотрел на нас, занеся бритву, и поллица у него было вымазано белым кремом. Мы виновато посмотрели на него в ответ.
