…Ну, вот всё и в порядке. Части лосихи вытащены на берег и лежат в снегу рядком, шкура аккуратно свёрнута. От пучины идёт парок. Синички-гаички крутятся около мяса, перепархивают с места на место, к мясу и обратно, клюют смоченный кровью снег, тихонечко попискивают.
Небо сплошь затянуло, и всё вокруг стало бело-серо-чёрным. Только ягоды калины пламенеют на фоне чёрно-зелёных елей.
Я «вставляюсь» в лыжные крепления, закидываю за спину сразу отяжелевший рюкзачок с грудинкой, вырезкой и печёнкой – и в обратный путь! Карабин висит на правом плече. Вдруг случится невероятное, и на меня навернётся какой-нибудь дурной лось. Надо быть всегда наготове.
Я весь взмок, пока возился с разделкой туши, и сейчас стараюсь идти побыстрее, чтобы не остыть окончательно. На болоте усилившийся ветерок выдувает остатки тепла из-под одежды. Рубашка холодит тело. Хорошо хоть ветер в спину. Летят редкие снежинки.
Долгий вечер наползает на болото и обступивший его лес. Скоро наступит время синих сумерек. Бывает такой момент в пасмурную зимнюю погоду, когда всё вокруг перед тем, как окончательно стемнеет, становится сине-фиолетовым. Потом уже только ночь, а где-то впереди наша избушка, из трубы которой в кромешную тьму летят красные хвостатые искры.
Там, я знаю, гудит раскалившаяся печка, булькает крепчайший бульон из лосиной грудинки в огромной «артельной» кастрюле. Из носика такого же большого как кастрюля, чайника вырывается султан пара. Под потолком около печки на жердине сушатся рукавицы, носки, портянки, телогрейки. На нарах и возле столика у заледенелого оконца – мужики. Кто курит, кто прихлёбывает крепчайший чаёк, а кто храпит уже в самом тёмном углу.
Я предвкушаю, как ввалюсь туда, и сразу начнутся подначки: «А где же лось-то? Вроде бы стрелял, слышно было! Да бросьте, ребята, он же с пяти шагов по зверю не попадёт!» Но я на них ноль внимания. Спокойно, не торопясь, буду отдирать солоноватые льдинки с усов и бороды, потому что та жирная лосиха, которую я завалил сегодня, лежит разобранная «на запчасти» всего в трёх километрах от избушки, а в рюкзачке у порога отличнейшая грудинка, печёнка и вырезка. Я выжду паузу и как бы невзначай брошу: «Ну, вот что, хватит базлать, мужики! Пошёл бы кто грудинку порубил, а то, глядишь, утром и заправиться нечем будет, в кастрюле-то, поди, пусто!»
Февраль – месяц глубоких снегов. Ещё будут снегопады, будут морозы и метели, прибавится снеговой глубины и в марте, но уже с февраля снега начинают оседать, уплотняться. Лыжи теперь, когда бредёшь целиной, не по лыжне, уже не так тонут в снегу, как в начале зимы. В то время снег постоянно растёт и бывает так убрóдно, что хоть и на лыжах широких, охотничьих, вязнешь порой выше колена, то есть идёшь по снегу, как через речку вброд.
Уже месяц с лишним как миновал солнцеворот, но зима ещё лютует вовсю. Однако вдруг в середине дня, где-нибудь в затишкé почувствуешь ласковое прикосновение солнечного луча к щеке и поймёшь – всё! Зима к концу, весна не за горами. Что-то вдруг ломается в природе. Тянет южный ветерок, немного теплеет. Радостно становится на душе – надоели длинные ночи и сизые сумерки. Прибавка дня уже есть.
Первыми это замечают птицы. Большая синица, желтогрудая, с белыми щёчками и чёрной шапочкой, запевает свою бодрую песенку: «Ци-тэ! Ци-тэ! Весна, приди! Весна, приди!» Большой пёстрый дятел начинает барабанить – за километр услышишь. Налетают откуда-то клесты-еловики большими стаями. И косачи начинают понемногу ворковать. В это время они уже подольше сидят на деревьях.
В один из таких дней увидели мы с Володей стайку тетеревов. Они расселись на берёзах посреди старой большой вырубки. Так просто не подойти – нет прикрытия. Решили действовать загоном. Бросили жребий – выпало Володе идти в загон, чтобы нагнать на меня эту стайку. Значит, ждать не меньше получаса.
Сбросил я с пенька снег, подложил под себя рукавицы – благо день безветренный и не очень морозный – уселся и стал наблюдать за косачами в бинокль. До них было метров триста.
Что за денёк! Солнышко, хоть и склонилось уже к западу, не просто светит, а блестит, сверкает. Так блестят глаза улыбающегося человека. Тишина!
На мне белый маскировочный костюм, и я похож на ёлочку, до макушки заваленную снегом.
Тетеревам, которые развесились по берёзам, словно груши, этот ясный февральский денёк тоже, видно, по нраву. Слышно, как черныши-петухи пробуют голос – урру-гу! урру-гу! Март не так уж и далёк. В бинокль хорошо видно, как иногда сверкнёт на солнце красная полоска брови. Стройненькие тетёрки тянутся к серёжкам, качаются, аккуратно перехватывают пальцами тоненькие веточки.
Округлые очертания тетеревов вдруг разом становятся другими. Где беспечность и расслабленность? Птицы словно уменьшились, стали стройнее, повытягивали шеи и повернули головки в одну сторону. Значит, увидели Володю.
