– Алёша, я что-то никого не знаю из ваших, кроме тебя и Жана (Яника). Это новички?
– Да, новые. Власовцы. Сдались в плен, а нам приказали дать им возможность оправдаться перед Родиной.
– И ты не боишься идти с ними на операцию? Ведь они же предатели. Мы своих петеновских молодчиков расстреливаем. Почему вы не расстреляли?
– Я же сказал, что руководство запретило нам расстреливать и власовцев, и немцев.
– Я знаю, что вы имеете такой приказ, но я бы не стерпел.
– Нас с Валерием обещали отдать под суд, если мы не будем брать в плен.
Командир французской группы задумался, потом, глядя мне прямо в глаза, сказал:
– Мы с вами не пойдём. Я не хочу воевать вместе с предателями. Прощай.
Он козырнул, вставая. Потом все французы вышли вместе с ним.
Мы закончили ужин и в сумерках пошли полем прямо на Южье. Вскоре я дал задание двум власовцам произвести разведку шоссе в районе выхода на него просеки.
Было уже темно. Они пошли лесом слева от просеки и вернулись минут через сорок:
– На шоссе никого нет.
– Вы посмотрели с обеих сторон?
– Нет. Мы забрались на насыпь, просмотрели кюветы и всю насыпь. Никого.
– Вперёд!
Мы пошли левой стороной просеки к шоссе. Метров через двести с просеки нельзя уже было пройти в лес. Кустарник и деревья обвивали колючие растения. Две стены – справа и слева. Ширина просеки метров пять, не более. Я шёл впереди. За мной Яник, дальше власовцы. Шёл я медленно, осторожно ступая, держа в руках автомат.
Я не доверял разведке власовцев, предчувствуя неладное. Так и оказалось. Метров тридцать оставалось до шоссе, когда справа со стороны Малашера послышался треск мотоцикла. Мы замерли. Мотоцикл всё ближе и вдруг останавливается как раз на выходе просеки на шоссе. Темень такая густая, что нам не было видно ни мотоциклиста, ни того, с кем он заговорил. Мы легли. Яник подполз ко мне и шёпотом переводил.
– Все спокойно? – спросил приехавший.
– Да, господин обер-лейтенант.
– Колонна может двигаться?
– Может, господин обер-лейтенант.
И вдруг в нашем направлении засветился ручной фонарик. Слабый свет не мог нас осветить, но от неожиданности мы пригнули головы к земле. Я услышал позади шорох, который быстро затих.
Когда застрекотал мотоцикл, мы с Яником встали. Позади никого не было. Власовцы удрали.
Мы медленно пятились назад, потом пошли быстрее.
В груди кипел гнев. «Предатели, трусы. Рвались на операцию, а как услышали немецкую речь, сразу наложили в штаны. Собака боится прежнего хозяина. Не выдержали испытания. Что с ними делать? Может, они удрали от нас совсем?»
В конце просеки нас ждали беглецы. Они принялись оправдываться. Я не стал их ругать и приказал всем идти в лагерь. За ночь мы молча отшагали по азимуту до лагеря, где я доложил Валерию печальные результаты похода. Валерий ругался, на чём свет стоит. Власовцы стояли, понурив голову. Я рассказал, как в кафе французы отказались пойти с нами на операцию из-за недоверия к власовцам.
– Они были правы, – закончил я, – с вами ходить на операцию страшно: предадите.
– Как будем жить дальше? – спросил их Валерий.
Власовцы молчали. Потом заговорил Иван-шофёр.
– Испугались, Валерий. Мы привыкли их слушаться, а теперь бить надо. Но это первый и последний раз!
Мы закончили разговор, но решили больше испытаний власовцам не устраивать, а брать их с собой на операции.
В черновике рапорта записано: «8 августа на дороге Везуль – Безансон сорвалась засада, т. к. немцы устроили в этом месте свою засаду предварительно на машины резистанса. Только благодаря тщательной разведке наша группа не нарвалась на немцев».
«Дипломаты» мы были ещё те! Не хотелось докладывать начальству о своих просчётах. Но всё же честно сообщили, что операция сорвалась. А могли бы написать, что-де обстреляли ночью колонну отступающих немцев, машины, мол, ушли, и результаты операции неизвестны. Но тогда мы были более честные, чем в 1968 году. Я говорю о книге «Против общего врага», где Валерий лишнего добавил, да вероятно и многие добавляли выдумок в этом сочинении. Беляев, например («1-е Объединение красных партизан») отсиживался, бездействуя (у М. А. Фортус есть по этому поводу данные), а в статье – «храбро сражался».
Теперь о второй неудачной операции, и в то же время, самой страшной из всех, в которых мне приходилось участвовать.
