Прежде чем сочувственно отнестись к моему делу, он подверг меня строжайшему допросу и убедился, что я стараюсь совершенно беспристрастно обрисовать не только положение индийцев в Южной Африке, но даже позицию белых.
Опыт научил меня, что справедливости скорее всего можно добиться, если справедливо относиться и к противнику.
Неожиданная помощь, оказанная мне Сондерсом, обнадежила меня, и я стал думать, что мне, может быть, все-таки удастся устроить митинг в Калькутте. Но в это время я получил телеграмму из Дурбана: «Парламент начинает работу в январе. Возвращайтесь скорее».
Тогда я написал письмо в газету, в котором объяснил причину своего внезапного отъезда из Калькутты, и выехал в Бомбей. Предварительно я дал телеграмму агенту фирмы «Дада Абдулла и Ко» с просьбой достать мне билет на первый пароход, отходивший в Южную Африку. Дада Абдулла тогда как раз купил пароход «Курлянд» и настаивал, чтобы я отправился на этом пароходе, предложив бесплатный проезд для меня и семьи. Я с благодарностью принял это предложение и в начале декабря вторично отправился в Южную Африку, на этот раз с женой, двумя сыновьями и единственным сыном овдовевшей сестры. Одновременно с нами в Дурбан отошел еще один пароход, «Надери». Обслуживала его компания, представителем которой была фирма «Дада Абдулла и Ко». На обоих пароходах было около восьмисот человек, половина из которых направлялась в Трансвааль.
Это было мое первое путешествие с женой и детьми. Я уже говорил, что в результате детских браков между индусами, принадлежащими к средним слоям населения, только муж мог получить какое-то образование, а жена оставалась фактически неграмотной. Вследствие этого они оказывались разделенными глубокой пропастью, и обучать жену должен был муж. Я вынужден был думать о туалетах для жены и детей, следить, чтобы их питание и манеры держаться соответствовали правилам поведения в новом для них обществе. Некоторые воспоминания, относящиеся к тому времени, довольно занимательны.
Жена индуса считает своим высшим религиозным долгом беспрекословно подчиняться мужу. Муж-индус чувствует себя господином и повелителем жены, обязанной прислуживать ему.
Я полагал тогда, что быть цивилизованным – значит возможно больше подражать в одежде и манерах европейцам. Я думал, что только таким путем можно обрести вес, необходимый для служения общине. Поэтому я тщательно выбирал одежду для жены и детей. Мне не хотелось, чтобы их считали катхиаварскими бания. В то время наиболее цивилизованными людьми среди индийцев считали парсов, и, если не удавалось целиком перенять европейский стиль, мы придерживались стиля парсов. Моя жена носила сари парсов, а сыновья – такие же, как у парсов, куртки и штаны и, разумеется, ботинки и чулки. К этой обуви они еще не привыкли и натирали себе ноги, мозоли болели, а от носков пахло потом. У меня всегда были наготове ответы на все их возражения. Правда, это были не столько ответы, сколько окрики, предполагавшие полное подчинение. Мое семейство мирилось с новшествами в одежде только потому, что не было иного выбора. С тем же чувством и даже бо́льшим нежеланием они стали пользоваться вилками и ножами. Когда же прошло мое увлечение этими атрибутами цивилизации, вилки и ножи вновь вышли из употребления. От них легко отказались даже после длительного пользования. Теперь я вижу, что мы чувствуем себя гораздо свободнее, когда не обременяем свой быт блеском «цивилизации».
Тем же пароходом, что и мы, ехали наши родственники и знакомые. Я часто навещал их и пассажиров других классов, так как пароход принадлежал друзьям моего клиента и мне разрешалось ходить куда угодно.
Поскольку пароход направлялся прямо в Наталь, не заходя в другие порты, наше путешествие продолжалось всего восемнадцать дней. Но как бы в предзнаменование уготованной нам бури на суше разразился ужасный шторм. Мы были тогда всего в четырех днях пути от Наталя.
