Для развлечения мы устраивали на корабле различные игры. На Рождество капитан пригласил пассажиров первого класса на обед. Я со своей семьей оказался в центре внимания. После обеда я произнес речь, в которой говорил о западной цивилизации. Я знал, что серьезная тема неуместна в данном случае, но иначе поступить не мог. Я принимал участие в развлечениях, а душою был в Дурбане, где происходила борьба. Она была направлена главным образом против меня. Мне предъявлялись два обвинения: во-первых, в том, что во время пребывания в Индии я позволил себе несправедливые обвинения по адресу белых в Натале, и, во-вторых, что нарочно привез два парохода с колонистами, чтобы наводнить Наталь индийцами.
Я понимал, какая на мне лежит ответственность. Взяв меня на борт своего корабля, фирма «Дада Абдулла и Ко» пошла на большой риск. Жизнь пассажиров, так же как и членов моей семьи, подвергалась опасности.
Но я был совершенно ни в чем не виновен. Я не побуждал никого из пассажиров ехать в Наталь. Я даже не знал их, когда они садились на пароход, да и теперь, за исключением своих родственников, едва ли знал по имени одного из сотни. Во время моего пребывания в Индии я не говорил о белых ничего нового по сравнению с тем, что уже сказал раньше в самом Натале. На все это у меня были бесспорные доказательства.
В своем выступлении на обеде я оплакивал цивилизацию, продуктом, представителями и поборниками которой являлись белые в Натале. Я уже давно и много думал об этой цивилизации и теперь в речи изложил свои соображения на эту тему перед собравшимся небольшим обществом. Капитан и остальные мои друзья терпеливо слушали меня и поняли мою речь именно в том смысле, который я хотел вложить в нее. Не знаю, оказала ли она на них влияние. Впоследствии только с капитаном и другими офицерами мне случалось беседовать о западной цивилизации. В своей речи я утверждал, что западная цивилизация в отличие от восточной основана главным образом на насилии. Задававшие вопросы стремились поколебать мою убежденность в этом. Кто-то, кажется капитан, сказал:
– Допустим, белые осуществят свои угрозы. Как вы будете проводить тогда ваш принцип ненасилия?
Я ответил:
– Надеюсь, Господь даст мне смелость и разум простить им и воздержаться от того, чтобы судить их. Я не сержусь на них, а только скорблю по поводу их невежества и ограниченности. Я знаю, что они искренне верят, будто бы все, что делают в настоящее время, справедливо и оправданно. У меня поэтому нет оснований сердиться на них.
Вопрошавший улыбнулся и, может быть, не поверил мне.
Дни тянулись уныло: когда кончится карантин, было все еще неизвестно. Начальник порта говорил, что вопрос изъят из его компетенции и он может позволить нам сойти на берег, только когда получит распоряжение от правительства.
Под конец пассажирам и мне был предъявлен ультиматум. Нам предлагали подчиниться, если нам дорога жизнь. В своем ответе мы настаивали на нашем праве высадиться в Порт-Натале и заявляли, что решили добиться доступа в Наталь, чем бы это нам ни угрожало.
По истечении двадцати трех дней было разрешено ввести пароходы в гавань, а пассажирам сойти на берег.
Итак, суда были поставлены в док, а пассажиры сошли на берег. Но мистер Эскомб послал сказать капитану, что белые крайне озлоблены против меня и что моя жизнь в опасности, а поэтому лучше, чтобы я с семьей сошел на берег, когда стемнеет, и тогда старший полицейский офицер порта мистер Татум проводит нас домой. Капитан передал мне это, и я решил последовать совету. Но не прошло и получаса, как к капитану явился Лаутон и заявил:
– Если вы не возражаете, я хотел бы забрать мистера Ганди с собой. Как юрисконсульт пароходной компании, я должен сказать вам, что вы не обязаны следовать указаниям мистера Эскомба.
Затем он обратился ко мне приблизительно со следующими словами:
– Если вы не боитесь, то я предложил бы, чтобы миссис Ганди с детьми поехала к мистеру Рустомджи, а мы пойдем вслед за ними пешком. Мне не хотелось бы, чтобы вы проникли в город ночью, словно вор. Я не думаю, чтобы вам угрожала какая-нибудь опасность. Теперь все успокоилось. Белые разошлись. Во всяком случае я убежден, что вам не нужно пробираться в город тайком.
Я охотно согласился.
Жена с детьми благополучно отправилась к Рустомджи, а я с разрешения капитана сошел на берег вместе с Лаутоном. Дом Рустомджи находился на расстоянии двух миль от порта.
Как только мы сошли на берег, какие-то мальчишки узнали меня и стали кричать:
– Ганди! Ганди!
