Увы, все это превращается в абстрактное «вообще», если воля режиссера, изучая, тренируясь и организуя музыкально-действенное зрелище, не может властно все это объединить. Безвольный режиссер — беда! Воля при постановке оперного спектакля, это по существу беспрерывная битва за сверхзадачу спектакля. А оперный театр уж так устроен, что в нем нет никого, кто бы эту сверхзадачу знал. От нее, от ее мобилизующей силы отворачиваются и певец, и художник, и дирижер, а следом за ними и тот господин, что сидит с биноклем в зрительном зале, бесстрастно держа программку в руках и придумывая, если он, прости Господи, рецензент, замысловатые словечки для жонглирования критическими формулами. За всю свою очень долгую жизнь я не заметил в рецензиях даже намека на интерес к драматургическому смыслу и развитию произведения или спектакля. А между тем это единственно верный путь, способный вывести театральный акт из блужданий по темному лесу музыкально-вокальных терминов, в котором часто плутают и исполнители, и те, кто, сидя в зале, находится в их власти.
Оперный спектакль должен быть ясным, без излишней зауми и осложнений. Его драматургическая мысль должна быть очевидной и просто изложенной, чтобы пройти сквозь заросли многообразных интересов, которыми являются сюжет, вокал, музыка, текст, оркестровка, актерские индивидуальности. И это все должно быть организовано волей режиссера. Тут не место добреньким и со всем согласным. Должна существовать, атаковать воля режиссера на службе у потаенного замысла автора. Когда режиссеру удается воображением, опытом прошлого и волей прояснить, а не затуманить художественный замысел автора, красота и мудрость творения становятся всем доступны. А что может быть лучше?
Театр живет в двух плоскостях. Одна плоскость — производство, то есть исполнители, сцена, закулисная, или другими словами административно-организационная жизнь. Вторая плоскость — потребление: зритель, критика, признание, интерес к театру, потребность в нем. Меняется жизнь, меняются и соотношения плоскостей. Стабильности здесь нет, а потому надо быть осторожным и не принимать всерьез как безусловно важную точку зрения одного момента. Нельзя и не надо угождать всем — и тем, кто всю жизнь прожил в русской провинции, и тем, кто не выходил из Версаля, тем, кто пришел из ФЗУ, и тем, кто когда-то учился в институте благородных девиц. Всем угодить нельзя, но надо все возможные мнения, оценки, привычки иметь в виду, знать их и по возможности уметь обобщать для утверждения своих позиций: гражданских, личных, профессиональных. Беда, если созидатель в искусстве творит по принципу «Что изволите?», но ведь каждому из нас хочется иметь похвалу и признание сегодня, сейчас, на все времена!
И я пытался в своем творчестве обобщить все мнения, забыть, что всем мил не будешь. А вокруг разные люди, разное время, разные условия, потребности, вкусы. И все это в бесконечных противоречиях, разногласиях. Было время, когда меня ругали за то, что в моих спектаклях так много действия, что некогда слушать музыку. Слава Богу, что я не послушался этих «мудрецов» и работал, как велели мне моя природа и мои принципы. Мои действия продиктованы партитурой, и я уверен, что услышать музыку в опере можно, лишь увидев и поняв действие, ее родившее. А что придет в голову другому музыковеду завтра? Кому верить, на кого ориентироваться? На веру в законы оперы и в свои собственные законы — законы поклонения и служения опере.
Чтобы знать разные мнения, в первые годы существования Камерного музыкального театра я положил толстую тетрадь в фойе с просьбой к зрителям написать в ней свое мнение о театре, о спектакле. Только нельзя требовать, настаивать, чтобы писали, — пусть пишут, только если захочется. Опыт мне подсказывал, что безответственно похвалить что-либо легче, чем ответственно обругать. В этой «настольной книге» было много приятного, много неожиданного и противоречивого. Самые полезные мнения и оценки были у тех, кто в театре или спектакле искал и находил свой интерес, делал свой вывод. В ту же тетрадь шли и заметки в газетах, журналах, рецензии. Все их опубликовать невозможно, да и боюсь быть заподозренным в хвастовстве. Но противоречивые размышления и сквозящая иногда личная заинтересованность разных людей из разных стран правдивы и поучительны. Только по этим документам можно проследить истинное положение театра — удивление чем-то незнакомым, желание поддержать, снисходительное присоединение своего голоса к общепринятой оценке, подсмотренное, подслушанное и индивидуально оцененное, присвоенное только себе, благодарность и поощрение, любопытство и официальное признание… Все это надо знать, но не терять собственной головы. Чтобы душа художника была чиста и ответственна, ее нельзя держать нараспашку! Может быть, я не прав? Во всяком случае, отзывы даю почти наугад и случайно подхваченные.
А с другой стороны, не поддержали бы нас добрым словом многие люди во многих странах, существовал бы наш театр? Спасибо им.
