В Бельгии можно задавать самые нескромные вопросы, если сначала оговориться: «Не сочтите за нескромность». Новобрачная слегка заикается от смущения. Она знает, что ее отец терпеть не может любопытства тетушки, но из железных клещей не вырваться. Услышав то, что хотела, тетушка хмурит лоб и произносит загадочно: «Гм, смотри-ка».
После обхода снова выпивают по чашке кофе. Затем молодой супруг показывает гостям альбом репродукций, который подарили ему сослуживцы. Шелест страниц оживляется глубокомысленными репликами касательно современного искусства, которое «уже не то, что было прежде». Дядюшка сочувственно улыбается, глядя на «Голубя мира» Пикассо:
— Общипанный какой-то. Его бы в нашу голубятню!
— Анри, как можно! — возмущается тетушка.
Между тем незаметно для тех, кто не посвящен в тайну Ритуала, сначала в подтексте основного действия, а затем все более явно разыгрывается еще одна сцена, без которой спектакль визита был бы неполным. Еще во время обхода — на кухне, в прихожей, столовой, спальне, кабинете — всюду зоркий взгляд тетущки ищет и обследует предметы, которые могли бы оказаться свадебными подарками. Она их моментально узнает и пытается затем установить личность дарителя.
— Смотри-ка, это же каминный гарнитур тетки Каролины! Ага, а для фильтров дядюшки Яна у вас нашлось местечко в витрине...
Она вся расцветает, когда молодой хозяин предлагает выпить по рюмочке ликера и патетическим жестом ставит на столик серебряное блюдо с четырьмя серебряными стаканчиками.
— Вам понравилась наша безделица? — спрашивает она. — Я покупала ее у Квинтейна.
Это, надо понимать, самый дорогой ювелирный магазин в их городке.
— Красивая вещица, но ликер в ней совсем не держится, — острит дядюшка, опрокинувший свой стаканчик без долгих церемоний.
— Анри, как можно!.. — говорит тетушка.
Минута, когда гостям показывают свадебные подарки, пожалуй, самая ответственная во всей третьей фазе. Визитеры приезжают не только для того, чтобы полюбопытствовать, «как выглядит ваше гнездышко». Они хотят в первую очередь увидеться со своими подарками.
Когда я, вскоре после свадьбы, получил приглашение от сына бургомистра Де Леерснейдера и дочери Франса Де Кристеларе «заехать посмотреть, где мы теперь обитаем», то первое, что мне бросилось в глаза, была бледность и нервозность молодой хозяйки.
— Может быть, я некстати? — спросил я напрямик.
— Нет, что вы, — улыбнулась она и провела меня в кабинет, прямо к креслу, которое я им подарил. Затем вынула носовой платок и осушила себе лоб.
— Все дело в том, что сегодня у нас в гостях были двоюродные сестры. Моя и мужа.
— Вот как, — сказал я, так как был уже наслышан о третьей фазе.
— Да, — сказал молодой хозяин. — Мы не совсем точно договорились, и вышло так, что они приехали в одно время. Представляете, белая супница моей сестры Ирмы стоит на столе...
— ...а желтая супница моей сестры Анны — в буфете, — подхватила хозяйка.
— Боже! — произнес я.
— Вот такие дела, — вздохнул хозяин.
Месяца через три я снова побывал у молодых: меня пригласили «перекусить». Молодая хозяйка, сияя от счастья, что она наконец смогла приготовить что-то по своему вкусу, разливала суп, и тут я обратил внимание, что на столе не видно ни белой, ни желтой супницы. «Она права, — промелькнуло в мозгу. — От этих двух уродцев отказался бы последний гончар». И я содрогнулся от ужаса при одном воспоминании о подарках двоюродных сестер.
Плавным жестом хозяйка зачерпнула белейшей сметаны из красивой фаянсовой миски в скандинавском стиле. Она заметила мой взгляд и разгадала ход мыслей.
— Такая жалость, — пояснила она. — Я мыла посуду и нечаянно разбила обе супницы. Сначала белую, потом желтую. Обе подряд, за два дня.
Она лукаво улыбнулась. Молодые хозяйки в Бельгии бывают очень смышлеными.
На позапрошлой неделе в дверь моей квартиры позвонили. Это был незнакомый молодой человек. Он выглядел сконфуженным и, произнеся первые слова, покраснел от смущения. Когда же он закончил свой монолог, то просто пылал алым пламенем. Не могу ли я оказать ему громадную любезность — если, конечно, найду для этого время, потому что я наверняка очень занят и перегружен приглашениями, но он все-таки решается меня побеспокоить, ведь попытка не пытка, а я произвел на него глубоко симпатичное впечатление, — так вот, не могу ли я оказать ему любезность и открыть его следующую выставку. "
— Выставку? — переспросил я.
— Выставку живописи, — уточнил он. — Я художник.
— Вот как? — сказал я.
— Да, — подтвердил он.
Я пригласил его в комнату, и он опять начал рассыпаться в извинениях, что отнимает у меня время и причиняет мне хлопоты своим визитом, но он нашел меня таким симпатичным в этой новой программе, как там она называлась — у него плохая память на имена и названия.
— В программе? — удивился я.
— В телевизионной программе, — уточнил он.
— Вы меня видели по телевидению?
— Целых три раза, — радостно закивал он. — Но в жизни вы лучше выглядите. Не такой толстый.
— Вот как, — сказал я.
