– Солнце милостиво, – сказала Нэтаки, – оно услышало мои молитвы и дало им полное счастье. Скажи мне, ты любишь меня так же сильно, как Эштон любит мою красавицу-дочь?
Не стану повторять свой ответ, но он был утвердительным.
Брачный контракт мы отослали в форт Бентон, и секретарь графства зарегистрировал брак. Если только контракт не сгорел во время пожара, уничтожившего здание суда несколько лет спустя, то интересующиеся могут найти там копию документа. Подлинный контракт после приложения печати графства был, как полагается, возвращен в наш форт и вручен Диане.
Теперь мы стали готовиться к долго откладывавшейся охоте. Нэтаки послала за своей матерью, я – за друзьями Хорьковым Хвостом и Говорящим с Бизоном; всего набралось три палатки. Когда участники прибыли, мы выступили прекрасным июльским утром в западном направлении к озерам Медисин-Лейкс. Проезжая мимо Медисин-Рок, Нэтаки серьезно, а Диана полушутливо возложили на камень маленькие жертвоприношения: первая положила ожерелье из бусин, а вторая – бант из своей прически. На протяжении десяти – двенадцати миль тропа сначала шла по холмистой прерии; тут мы видели антилоп и нескольких бизонов. Хорьковый Хвост отъехал в сторону и убил антилопу, жирную самку, избавив нас с Эштоном от необходимости добывать мясо в такой жаркий день. Ехать стало приятнее, когда мы снова спустились в долину реки Марайас, где тропа вилась среди прохладных тополиных рощ, переходя то на один, то на другой берег реки; мы переезжали вброд покрытую мелкой рябью реку, и наши лошади пили, как будто никак не могли напиться. К концу дня мы прибыли в Уиллоус-Раунд, широкую круглую речную долину, где старый Гнедой Конь перестал, как он сам говорил, скитаться и построил себе дом. В те времена этот дом, наш форт Конрад и форт Моуза Соломона в устье реки были единственными поселениями по всей длине Марайас. Сейчас все до единой долины по обеим ее сторонам, даже самые малые, засушливые и никуда не годные, обнесены чьей‐нибудь проволочной оградой.
Мы поставили палатки около нового домика из очищенных от коры блестящих бревен и отправились осматривать владения. Гнедой Конь поздоровался с Дианой с явным смущением. Со своими деликатными, изящными манерами, одетая в изумительный, шедший ей костюм для прогулок, девушка казалась ему существом из далекого неведомого мира. Здороваясь, старый индеец назвал ее «мисс Эштон». Я поправил его. «Миссис Эштон, – повторил Гнедой Конь, – прошу прощения, мэм».
Диана подошла и положила ему руку на плечо.
– Милый друг, и это все, что вы можете сказать мне при встрече? – спросила она. – Вы даже не поздравите меня?
Его скованность сразу исчезла. Он наклонился и коснулся ее щеки губами.
– Храни вас бог, – сказал он, – желаю вам самого полного счастья. – И они пожали друг другу руки.
Вечером Гнедой Конь принес связку превосходных бобровых шкур и бросил их у входа в нашу палатку.
– Вот, – обратился он к Диане, – это свадебный подарок. Из шкурок выйдет теплая шубка для вас. Что‐то скотоводство мне не по сердцу, уж очень одинокое существование; я не выдерживаю и время от времени хожу расставлять капканы.
Медвежья Голова жил в палатке рядом с Гнедым Конем, пас его скот и вообще всячески помогал. Но когда мы приехали, он бросил работу у Гнедого Коня и велел жене готовиться сопровождать нас. Суровые горы звали к себе и его. Теперь у нас было уже четыре палатки. Самая большая из них, принадлежащая Медвежьей Голове, служила кровом для полудюжины ребятишек разного возраста. Их счастливый смех и щебет оживляли наш тихий лагерь.
Мы выехали на следующий день рано утром, и вечер застал нас уже далеко на реке Медисин, там, где растут первые сосны. К полудню следующего дня мы разбили лагерь на берегу озера, поставив палатки на травянистом лугу на северной стороне. Позади нас вздымался поросший соснами и осинами длинный высокий гребень, отделяющий глубокую долину от прерии. Впереди, по ту сторону озера, тянулась гора из серого песчаника со скалистыми вершинами; склон ее был покрыт густым сосновым лесом. Великолепный вид открывался на запад. Впереди, всего в трех-четырех милях от нас, возвышалась громадная сердцевидная гора с пятнами снегов на ней, которую я назвал Поднимающимся Волком в честь величайшего из жителей прерии, моего друга Хью Монро. За этой горой огромным амфитеатром, заполненным лесами и озером, поднимались другие, с острыми пиками и скалистыми уступами, образующие хребет великой горной цепи. Они отливали розовым и золотым в свете восходящего солнца, а на фоне вечернего неба выделялись угольно-черными силуэтами. Нам никогда не надоедало смотреть на них, на их меняющиеся цвета, на курчавые облака, опоясывающие по утрам сияющие вершины.
