– Многого, – ответила жена. – В лесу легко может затаиться враг и убить, не рискуя сам ничем. А кроме того, говорят, что в обширных темных лесах живут духи. Они следуют за охотником, крадутся рядом с ним или впереди. Ясно, что они тут, поскольку иногда у них под ногами треснет сучок или зашуршит опавшая листва. Некоторые, говорят, даже видели этих духов, выглядывающих из-за дальних деревьев. У них страшные широкие лица с большими злыми глазами. Мне тоже иногда казалось, что духи идут за мной следом. Но, несмотря на страх, я все же продолжала спускаться к ручью за водой. Страшнее всего, когда ты уходишь далеко в лес и удары твоего топора замолкают. Тогда я останавливаюсь и прислушиваюсь; если ты снова начинаешь стучать топором, значит все хорошо, и я продолжаю заниматься своим делом. Но если надолго наступает тишина, я начинаю бояться, сама не знаю чего. Всего сразу: неясной тени в отдаленных местах, ветра, шевелящего верхушки деревьев, который будто шепчет непонятные слова. Ох, тогда я очень пугаюсь и крадучись пробираюсь к тебе посмотреть, там ли ты еще, не случилось ли с тобой чего‐нибудь…
– Постой, как же это? – прервал я ее. – Ни разу тебя не видел.
– Да, ты меня не видел. Я иду очень тихо, очень осторожно, точь-в‐точь как один из духов, о которых рассказывает народ, но всегда нахожу тебя. Ты, бывает, сидишь на бревне или лежишь на земле и куришь, постоянно куришь. Тогда, успокоившись, я возвращаюсь назад так же тихо, как пришла.
– Но почему в такие моменты ты не подойдешь ближе и не сядешь поговорить со мной?
– Если бы я это сделала, – ответила жена, – ты еще долго прохлаждался бы, покуривая и болтая о разных вещах, о которых ты вечно мечтаешь и думаешь. Ты разве не видишь, что лето уже кончается? А мне так хочется видеть наш дом построенным. Нам нужен свой дом.
После такой беседы я некоторое время более усердно работал топором, а потом опять наступали дни безделья и прогулок у ручья или на суровых горных склонах. Но прежде чем выпал снег, наш скромный дом был уже готов и оборудован, чему мы очень радовались.
На следующую весну после непродолжительной болезни умерла мать Нэтаки. Когда тело покойницы закутали в одеяла и бизоньи шкуры и крепко перевязали сыромятными ремнями, жена попросил меня приготовить гроб. На сто пятьдесят миль кругом нельзя было купить пиленого леса, но отцы-иезуиты, построившие недалеко от нас миссию, великодушно дали мне нужные доски, и я сколотил длинный ящик высотой более трех футов. Затем я спросил, где копать могилу. Нэтаки и ее родственники пришли в ужас.
– Как, – воскликнула она, – опустить мать в яму, в черную, тяжелую, холодную землю? Нет! Агент запретил хоронить мертвых на деревьях, но он ничего не говорил насчет того, что нельзя оставлять умерших в гробу на земле, наверху. Отвези ящик на склон холма, где лежат останки Красного Орла и других наших родственников, а мы все поедем за тобой в другом фургоне.
Я сделал, как мне было сказано, и, проехав вверх по долине с полмили, свернул по склону вверх к тому месту, где на небольшой горизонтальной площадке уже стояло с полдюжины грубо сколоченных гробов. Вынув ящик из фургона, я поставил его неподалеку от остальных и, работая киркой и лопатой, подготовил под него абсолютно ровную площадку. Тут подъехали остальные, друзья и родственники, среди них даже трое мужчин, тоже родственников покойной. Ни разу ни раньше, ни позже я не видал, чтобы мужчины-пикуни присутствовали на похоронах. Они всегда остаются в палатках и горюют там об умершем. Присутствие мужчин показывало, какой большой любовью и уважением пользовалась мать Нэтаки.
С момента кончины матери моя жена не спала, не прикасалась к еде, все время плакала. И сейчас она стала настаивать нa том, чтобы последний обряд мы провели только вдвоем. Мы перенесли плотно закутанное тело и уложили его в подготовленный мной ящик, осторожно и бережно, а затем разместили по бокам и в ногах замшевые мешочки и маленькие сыромятные сумки с иголками, шилами, нитками и всякими вещами и безделушками, которые покойница так тщательно хранила. Я поднял и положил на место две доски, образующие крышку. Теперь плакали уже все, даже мужчины. Я приставил гвоздь к доске и наполовину забил его. Как ужасно звучали удары молотка, гулко отдаваясь в большом полупустом ящике! До этого момента я держался довольно хорошо, но холодный, резкий, оскверняющий стук молотка окончательно расстроил меня. Я отшвырнул инструмент, сел и, несмотря на отчаянные усилия сдержаться, зарыдал вместе со всеми.
– Не могу, – повторял я, – не могу забивать гвозди.
Нэтаки подошла ко мне, села, прислонилась к плечу и переплела дрожащие руки с моими.
– Наша матушка! – выговорила она наконец. – Подумай, мы никогда-никогда больше ее не увидим. Почему она должна была умереть, когда еще не начала даже стариться?
Один из мужчин вышел вперед и сказал:
– Идите оба домой, я прибью доски.
