Вскоре после того как стемнело, мы переправились через реку, дойдя берегом против течения до места, где лежало несколько больших бревен, оставшихся после половодья. Мужчины скатили бревна в воду, связали их вместе, положили на плот оружие и одежду и посадили туда же нас, двух женщин. Затем, держась за бревна одной рукой и гребя другой и сильно работая ногами, они скоро благополучно перегнали плот на ту сторону. Выйдя на берег, воины тотчас же развязали ремни, оттолкнули бревна в реку и тщательно замыли наши следы на илистом берегу. Мы высадились у самого устья реки Скалистого Мыса, ниже его по течению, на краю зарослей дикой вишни. Нам, двум женщинам, приказали оставаться на месте до возвращения мужчин. Они намеревались войти в лагерь поодиночке, отрезать от привязи сколько удастся лошадей и собраться как можно скорее здесь, в зарослях. Мужчины немедленно отправились, а мы, две женщины, сели ждать их возвращения. Мы немного поговорили и уснули, так как обе были утомлены долгим походом, в течение которого ни разу не спали вдоволь. Немного спустя меня разбудил вой волков, бродивших неподалеку. Я посмотрела на Семерых (Большая Медведица) и увидела по их положению, что уже за полночь. Я разбудила свою спутницу, и мы снова немного поговорили, удивляясь, почему никто из мужчин еще не вернулся; может, в неприятельском лагере допоздна танцевали, играли в кости или пировали и мужчины наши ждали, пока все успокоится, прежде чем войти? Потом мы опять уснули.
Когда мы проснулись, светило солнце. Мы вскочили и огляделись. Никто из нашего отряда еще не вернулся. Это нас испугало. Подойдя к опушке зарослей и выглянув из них вверх по долине, мы снова увидели табуны лошадей и всадников, тут и там разъезжающих по холмам. Я была уверена, что наших мужчин обнаружили и убили или так загнали во время преследования, что они не смогли к нам вернуться. Так думала и моя спутница. Мы надеялись, что с наступлением ночи кто‐нибудь из них все‐таки придет за нами. Нам ничего не оставалось, как сидеть на месте. День тянулся долго-долго. Еды не было, но не это волновало нас. Моя спутница страшно беспокоилась.
– Может быть, моего мужа убили, – повторяла она все время. – Что мне делать, если он убит?
– Я тебя понимаю, – говорила я, – у меня тоже был когда‐то любимый муж, и я потеряла его.
– Разве ты не любишь своего мужа, вождя кроу? – удивилась она.
– Он мне не муж, – ответила я, – я его раба.
Мы пошли к реке, умылись и вернулись на опушку, где можно было выглядывать из зарослей, и там сели. Моя спутница начала плакать.
– Если они не вернутся сюда, – говорила она, – если их всех убили, что мы будем делать?
Я уже об этом думала и сказала ей, что далеко к востоку отсюда, на берегах Большой реки, живет мое племя и что я пойду вдоль русла, пока не найду своих. Ягод вокруг много, можно ловить кожаной петлей живущих в кустарнике кроликов. У меня были кремень и огниво, чтобы разводить огонь, и я не сомневалась, что смогу совершить далекое путешествие, если ничего не случится. Но мне не суждено было даже попытаться. После полудня мы увидели двух всадников, ехавших по берегу реки Скалистого Мыса. Время от времени они останавливались, слезали с лошадей и осматривали берег: они ловили капканами бобров. Мы заползли обратно в середину зарослей, перепуганные, едва осмеливаясь дышать. В кустах дикой вишни, изрезанных широкими тропами, протоптанными бизонами, негде было по-настоящему спрятаться. Что, если трапперы зайдут сюда? Так и вышло; они наткнулись на нас. Один схватил меня, другой мою спутницу. Они заставили нас сесть на лошадей и привезли в свои палатки. Все жители лагеря столпились вокруг, чтобы поглядеть на пленниц. Для меня это уже было не ново, и я просто смотрела на них, но моя подруга накрыла голову плащом и громко плакала.
Мы попали к племени блад из черноногих. Я не понимала их языка, но могла говорить руками (язык жестов) [14]. Человек, взявший меня в плен, начал задавать мне вопросы. Потом он рассказал мне, что люди его племени захватили врасплох военный отряд, пытавшийся ночью пробраться в лагерь, убили четверых и гнали остальных до оврагов реки, где те сумели ускользнуть в глубокие темные лощины.
– Был ли один из убитых, – спросила я, – высокий человек в ожерелье из когтей медведя гризли?
Индеец сделал знак, означающий “да”.
Значит, мой вождь кроу мертв. Не могу передать, что́ я почувствовала. Он был добр ко мне, очень добр. Но он или те, кто был с ним, убили моего молодого мужа. Этого я не могла простить. Я подумала о пяти женах вождя. Они не пожалеют о нем, ведь весь огромный табун лошадей принадлежит теперь им. Они будут рады, если я тоже не вернусь обратно.
