Я очень подружился с шурином Гнедого Коня Лис-сис-ци, то есть Скунсом. Я скоро научился пользоваться языком жестов, и Скунс стал помогать мне изучать диалект черноногих – настолько трудный, что лишь немногие белые сумели основательно овладеть им. Могу сказать, что, тщательно записывая изученные слова и обращая особое внимание на произношение и интонации, я научился говорить на языке черноногих не хуже, чем любой из знавших его белых, – возможно, за одним или двумя исключениями.
Я наслаждался этим летом, проведенным частично у подножия гор Белт, частично на реках Уорм-Спринг-Крик и Джудит. Мне посчастливилось участвовать в частых охотах на бизонов и убить немало этих крупных животных, охотясь верхом на своей быстроногой, хорошо обученной лошади.
Вместе со Скунсом я охотился на антилоп, вапити, оленей, горных баранов и медведей. Я часами сидел на горных склонах или на вершине какого‐нибудь отдельного холма, наблюдая стада и группы бродивших вокруг диких животных, смотрел на величественные горы и обширную молчаливую прерию, а иногда даже щипал себя, пытаясь удостовериться, что это в самом деле я, что все это действительность, а не сон. Скунсу, по-видимому, окружающие пейзажи не могли надоесть, как и мне. Он сидел рядом со мной, мечтательно глядя вокруг, и часто восклицал: «И-там-а-пи!» – это значит «счастье» или «я совершенно доволен».
Но не всегда Скунс чувствовал себя счастливым; случались дни, когда он ходил с вытянутым озабоченным лицом и не разговаривал со мной, только отвечал на вопросы. Как‐то в августе, когда мой товарищ был в таком настроении, я спросил, что с ним.
– Со мной? Ничего, – ответил он. Потом после долгого молчания добавил: – Я лгу: мне очень тяжело. Я люблю Пикс-аки, и она любит меня, но не может быть моей: отец не хочет выдать ее за меня.
Снова долгое молчание.
– Ну и что же? – напомнил ему я, так как Скунс, казалось, забыл, что собирался сказать, или ему не хотелось говорить.
– Да, – продолжал он, – отец ее из племени гровантров [9], но мать из пикуни. Давным-давно мой народ покровительствовал племени гровантров, сражался за них, помогал оборонять их страну от врагов. Но потом наши племена поссорились и в течение многих лет воевали. Прошлой зимой был заключен мир. Я тогда впервые увидел Пикс-аки. Она очень красива: высокая, с длинными волосами; глаза у нее как у антилопы, руки и ноги маленькие. Я часто ходил в палатку ее отца, и когда другие не обращали на нас внимания, мы с Пикс-аки смотрели друг на друга. Как‐то вечером, когда я стоял у входа в палатку, она вышла взять охапку дров из большой кучи, лежавшей рядом. Я обнял ее и поцеловал, и она обвила руки вокруг моей шеи и ответила на мои поцелуи. Так я узнал, что она меня любит. Как по-твоему, – спросил он с беспокойством, – она поступила бы так, если бы не любила меня?
– Нет, вряд ли она так поступила бы.
Лицо Скунса просветлело, и он продолжал:
– В то время у меня было только двенадцать лошадей, но я отослал их ее отцу и просил передать, что хочу жениться на его дочери. Он отослал лошадей обратно и велел сказать мне: «Моя дочь не выйдет за бедняка». Я отправился с военным отрядом в поход против племени кроу, пригнал домой восемь прекрасных лошадей. Потом прикупил еще, и у меня собралось тридцать два коня. Недавно я снова послал друга с этими лошадьми в лагерь гровантров еще раз просить отдать мне девушку, которую я люблю. Он скоро вернулся и привел обратно лошадей. Вот что сказал ее отец: «Моя дочь никогда не выйдет замуж за Скунса, так как пикуни убили моего сына и моего брата».
Мне нечего было сказать. Скунс решительно взглянул на меня два или три раза и наконец заявил:
– Гровантры стоят сейчас на Миссури, около устья вот этой маленькой реки, Джудит. Я собираюсь выкрасть возлюбленную у ее племени. Поедешь со мной?
– Да, – быстро ответил я, – я поеду с тобой, но почему ты выбрал меня? Почему не позовешь с собой кого‐нибудь из Носящих Ворона, к обществу которых принадлежишь?
– Потому, – ответил юноша с принужденным смехом, – что, может быть, и не удастся заполучить девушку. Она может отказаться следовать за мной, а тогда мои друзья расскажут об этом и на мой счет постоянно будут отпускать шуточки. Но ты, если меня постигнет неудача, никогда не проболтаешься.
Однажды вечером, в сумерки, мы потихоньку покинули лагерь. Никто, кроме Гнедого Коня, не знал о нашем отъезде, даже его жене мы ничего не сказали. Она, конечно, хватилась бы брата и могла бы волноваться; Гнедой Конь собирался сказать ей, что юноша отправился со мной на день-два в форт Бентон. И как же добрый Гнедой Конь хохотал, когда я объяснил ему, куда и зачем мы едем!
– Ха-ха-ха! Вот здорово! Новичок, проживший здесь всего три месяца, собирается помочь индейцу выкрасть невесту!
– А когда человек перестает считаться новичком? – поинтересовался я.
