Прентис пошёл от развилки направо, осторожно ощупывая рассечённый лоб. Брёл он более или менее вслепую, размышляя о Лизе. Интересно, способна ли тварь выбраться из её тела и взобраться на холм следом за ним?
Ливень перешёл в моросящий дождик, но Прентис уже вымок до нитки, одежда отяжелела и потемнела. Прямо перед ним, справа от тропинки, горел слабый жёлтый огонёк. Это керосиновая лампа светила из маленького закопчённого окна однокомнатной хибары. Рядом с хижиной он различил очертания пикапа.
Гарнер отыскал нужный дом без особого труда. Но ему никто не открыл, внутри было темно и тихо. Он стоял на тёмной площадке, пытаясь сообразить, что делать дальше. Наверное, раздобыть что-то из еды и возвращаться. У него ещё оставалось немного денег. Он проголодался, треснувшие рёбра отчаянно ныли, как, впрочем, и нос, и голова. Ему нужно было поесть и закинуться кодеином. Впрочем, от кодеина желудок возмутится, да и пищу, скорей всего, не примет. Не заслужил он еды. Судя по всему, что Гарнер выяснил, гнусный ублюдок сейчас морит Констанс голодом в каком-то подвале.
И ещё раз окатила его с головы до ног волна посткокаиновой ломочной депрессии.
Про эту депрессию он позабыл в мгновение ока, когда кто-то наставил ему в затылок ствол. Гарнеру ничего умного не пришло в голову, но он всё равно сказал:
— Вы очень тихо ходите. Я не услышал, как вы подошли.
— Я тут увидел, как ты возишься с ручкой моей двери, ну и взял из машины пушку, а подобрался, да, реально тихо. Сработало, прикинь.
Гарнер извернулся так, чтоб уголком глаза увидеть парня. Худощавый, узколицый, с крупным носом. Явно не глупец. На лице триумфальное выражение. Он, кажется, из тех, кто любит пушки, вот только случая пострелять всё не выпадало.
— Во сколько ещё домов ты влез? — спросил парень.
— Я понятия не имею, зачем дёргал ручку, — устало ответил Гарнер. — Я честно не знаю. Я после кодеина, у меня в мозгах каша. Вы Джефф Тейтельбаум?
Парень мгновение смотрел на него с искренним изумлением, потом ухмыльнулся.
— Умеешь читать по почтовым ящикам? Маладца!
— Я хреново выгляжу, да? Я целую вечность не брился. У меня все волосы выдрали перевязками. Смахиваю на бомжа. И воняю, как бомж. Едрит твою, да я чувствую себя, как настоящий бомж!
— Перевязками... — У Тейтельбаума явно оформилось какое-то умозаключение. — Иисусе Христе! Да ты из тех конченых психов, которые Кенсона замучили!
— Не знаю я никакого Кенсона. Я сюда пришёл, потому что... произошло убийство. Убили детектива по фамилии Блюм. Я нашёл тело Блюма у него на квартире... и вот...
Челюсть Тейтельбаума отвисла. Он отступил на шаг и осторожно опустил пушку. Гарнер повернулся и присмотрелся к оружию внимательнее.
Срань Господня, да это же «магнум-357».
— Тебе сейчас сильно нужна эта пукалка? — осведомился Гарнер. — Такая пушка не только продырявит мне башку, если что, но и выбьет кому-нибудь оконное стекло. Судя по всему, ты на пушках немного сдвинут. Боюсь разочаровать, но после такого тебе едва ли позволят применить её вторично.
Тейтельбаум нахмурился.
— Ты что про Блюма знаешь? А?
— Я нанял его разыскать мою дочурку. А ты тоже потерял... мальчика? Митча, да? Я услышал твоё сообщение на автоответчике Блюма.
— Ах, вон оно что...
Гарнер заговорил быстрее, принуждая себя игнорировать пушку.
— Кто бы ни совершает убийства... Мокруха... он похитил мою дочь и воткнул её отрубленный палец в груду чьих-то останков. Блюм полагал, что имеется связь между этими убийствами и кем-то по фамилии... Денвер.
— Там какой-то культ, — начал Тейтельбаум и яростно затряс головой. — Мать твою дивизию, не могу поверить, что обсуждаю эту неебическую чухню с...
— С уличным вором? Меня самого ограбили, вот и всё. Меня избили и ограбили. Мне даже помыться было негде. Слышь, чувак,
Она приучилась утаивать свои чувства. Но Констанс ненавидела Эфрама глубоко и страстно.
Даже сейчас её к нему тянуло. Не только из-за Награды. С Эфрамом было
Кровать была сделана из человечины. Из кусков человеческих тел. Для рамы кровати использовали кости, а для опор — фрагменты ног. Большая часть обрубков потемнела от времени. Но кожа поверх матраса (а чем же набит матрас?) выглядела совсем новой. Её содрали с чернокожего мужчины, совсем молодого, почти мальчика. Она видела перевёрнутое лицо мальчика на одной стороне матраса. Веки наскоро сшили грубыми стежками.
В комнате воняло.
