— Ты думал, я клюну на твою уловку, Денвер? — с натянутой усмешкой спросил Эфрам. — Я бы знал.
— Ты и вправду не видишь их? — протянул Денвер. — Линии контроля? Я думаю, он не хочет, чтоб ты их замечал. Тогда сам взгляни. Здесь, под нашим влиянием, ты можешь их увидеть...
Эфрам поднял глаза и шокировал Констанс стонущим визгом. Девушка проследила его взгляд: словно нити от марионетки, тянулись от головы Эфрама дюжины тонких полупрозрачных щупалец, которые теперь пришли в движение, заколыхались, заволновались и действительно приобрели сходство не с нитями кукловода, а скорее с маленькими щупальцами, что свисают с бахромы крупной медузы.
Они уходили в голову Эфрама. Тонули в ней. Они пронизали всё тело Эфрама и тянулись из него в потолок. Из этого мира в иной. Разумеется, они не были вполне материальны — это сразу было видно. Но они там были.
— Ах ты самовлюблённый старый хрен, — проговорил Денвер. — Ты вообразил себя лучше нас всех из-за своего непомерно раздутого таланта? Ты решил, что с тобой контачит некий благостный бог тёмных измерений? Ты ошибся, жопоголовый мудак. Это всего-навсего крупнейший из Акишра. Магнус. Он с тобой играет. Он поддерживает в тебе иллюзию свободы действий, а сам то натягивает нити, то ослабляет.
— Хочу, — каркнул Эфрам. Лицо его побелело. — Да. Если уж на то пошло, да. И пускай он исцелит нас всех.
И он произнёс ещё три слова.
Потолка не стало. Он сперва сделался прозрачным, а потом полностью истаял. Вместо него появился дым, словно бы живой, созданный из десятка тысяч микроскопических безвеких глаз. Констанс почудилось, что в контурах дыма она узнаёт человеческие фигуры, захваченные вихрем, будто птицы бурей. Прямоугольник потолка рассеялся, уступив место бесконечной вышине захламлённого ожившего неба. С него низвергалась сверкающая всеми цветами радуги туша твари, которая прежде играла роль Безымянного Духа. Акишра-Магнус медленно снижался к ним. Констанс он показался похожим на исполинского пластилинового кальмара, чья верхняя часть терялась в курящейся плотным дымом черноте беззвёздного пространства; монстр втягивал некоторые щупальца, другими сучил, и окутанный полипами, сияющий по краям, мерзко-липкий огромный рот его постепенно открывался.
По комнате пронёсся мощный порыв ветра. С ним пришли рёв и запах перегретой электропроводки, и воздух наполнился статическим электричеством, так что у Констанс волосы встали дыбом, а «Безымянный Дух», астральная тварь, сделавшая Эфрама своей марионеткой, снизился и завис над госпожой Штутгарт, окружив её своей тонкой полупрозрачной мембраной. Но старуху было видно сквозь дымчатую плёнку, и вдруг она освободилась от бремени — клубок Акишра сорвало с её головы. Старуха залилась слезами благодарности... и её лицо начисто содрало с черепа, потянуло вверх, но глаза на миг задержались в глазницах, отразив ужас и ошеломлённое понимание. Тут череп взорвался, и Эльма Штутгарт превратилась в кучу плоти и костей.
Денвер меж тем медленно пятился от неё, таща за собой Палочку-Выручалочку.
Кровать, сложенная из человеческих обрубков, подскакивала от проходящего через воздух комнаты электричества, разламывалась на части, дёргалась от рефлекторного возбуждения полусгнивших нервов, отплясывая спазмическую тарантеллу разъединённых телесных обломков. Констанс стояла у двери, не в силах двинуться с места, парализованная неподъёмной психической тяжестью зрелища.
Она видела, как Эфрама трясёт и выкручивает, а глаза его закатываются на лоб. Магнус втягивал его в себя. Эфрам сопротивлялся, перекрикивая ревущий ветер словами, которые Констанс узнала: как-то вечером он заставил её читать вслух Ницше.
— Красота сверхчеловеческого естества...
Он задохнулся, набрал воздуха и завопил снова:
— ...явилась мне, как тень...
Вцепился в дёргающуюся ногу, бывшую частью кроватной рамы, потом вроде бы принял решение и отпустил её, чтобы закончить цитату:
— ...что мне теперь боги!
Эфрама медленно, неторопливо втягивало в утробу Магнуса. На черепе и шее его открылись новые раны, оттуда полилась кровь. Сотнями маленьких потоков вытекали из его тела кровь и мозг, а душу выжимал ненасытными щупальцами повелитель Акишра.
Вот исполинская пасть устремилась к нему. Констанс показалось, что она уловила смутное видение: единственное опалесцирующее око со щупальцами вместо ресниц, фрагмент лица, искажённого отчаянием, облик существа, которое давным-давно, тысячелетия назад, было человеком, а ныне, полуразрушенное, истерзанное, мучилось невыносимым, гложущим, неутолимым, бессмысленным голодом в бездонной межзвёздной пустоте.
