Гарнер сидел на стуле рядом с койкой мистера Сенда. Мистер Сенд умирал. Он умирал уже несколько месяцев, но Гарнеру казалось, что сегодня страданиям бедняги настанет конец. Жалюзи были зашторены, поскольку свет раздражал больному глаза — какой-то побочный эффект радиационной терапии. В палате пованивало гниющей плотью и алкоголем — спиртом протирали места внутримышечных инъекций. К руке Сенда присоединили капельницу, а в нос вставили кислородные трубки. На груди покоился кардиостимулятор. Одним словом, видок у Сенда был неважнецкий. Но, заработав некогда хорошие деньги как программист, он теперь смог себе позволить отдельную палату.
У койки стоял телевизор — выключенный. Гарнер заметил, что люди на пороге смерти вообще редко смотрят телевизор. Оно и понятно: оттуда им словно бы говорят
Сенду было пятьдесят. Он родился в Иране, но уже тридцать лет как переехал в Америку. До болезни он был коренаст и склонен к полноте. Теперь от него остался один скелет: кожа да кости, лицо запало.
Костлявые руки умирающего вытянулись на одеяле. Он без устали сжимал и разжимал правый кулак.
Гарнер несколько раз в неделю посещал его, и так тянулось уже два месяца. Первоначально Сенд то впадал в эйфорию, уверовав, что исцелится, то уходил в слепящую ярость и прогонял священника. Вскоре, однако, он посылал за Гарнером, чтоб тот вернулся.
Иногда Сенд осыпал Гарнера проклятьями на фарси и английском. Гарнер притворялся, что немного обижается, хотя в действительности ему было всё равно. Если больные видят, что им не удаётся рассердить сидящего у смертного одра, перегрузить на него часть своей боли, им становится ещё хуже.
Иногда просил Гарнера прочесть что-нибудь вслух.
Гарнер посидел немного в молчании и потом сказал:
— Хотите, чтоб я вам почитал, мистер Сенд? У меня с собой несколько книг. Ветер в ивах[72]. Сборник стихотворений Руми. Сборник рассказов про Шерлока Холмса. И... Коран.
— Я... не... мусульманин, — прохрипел больной. — Мои родители... были. Не... я.
— Тогда, может, что-то развлек...
— Не хочу... читать.
Долгая пауза.
— Принести вам воды? — спросил Гарнер.
— Да.
Гарнер налил полстакана воды, поднял голову Сенда и подпёр затылок, пока умирающий пил. Веса головы почти не чувствовалось.
— В компьютерах... — сказал Сенд немного позже и замолк, пытаясь сглотнуть.
— Да?
— ...есть такое... вы понимаете... есть программа, и вдруг... глюк. И потом это всё... стирается... просто набор случайных чисел и слов... код... и это как будто...
— Как будто это что-нибудь значит?
— Да. Но... нет. Ничего. Моя жизнь. Это моя жизнь. Она будто... в мусорную корзину... случайность... нет смысла...
— Да. Я понимаю, каково вам. Я то же самое чувствовал... когда-то. С людьми такое бывает, когда они близки к смерти. — Между ними уже давно наступила ясность: Сенд понимал, что умрёт. — Но... — Он сделал паузу, ожидая, не захочет ли Сенд что-нибудь добавить. Слышалось только натужное дыхание. Гарнер продолжал: — Существует давний, классический способ отрешиться от всего этого, если хотите... В иудейской традиции говорят так...
Он медленно поднялся и пересёк палату. Снял со стены картину — дешёвый растиражированный морской пейзаж.
— Взять хотя бы эту картину. Её сюда повесили, чтобы нарушить монотонную протяжённость стены. Она не предназначена для того, чтоб на неё смотрели долго. Но...
Он взял сложенный в изножье кровати больничный халат, накрыл им картину, так что остался виден лишь небольшой фрагмент в самом уголке. Этот фрагмент производил впечатление хаотичной мешанины линий.
— Если вырвать уголок из контекста всей картины, взять только этот маленький кусочек изображения, не вдаваясь в перспективу, то покажется, что на картине царит хаос. — Он медленно поднял халат, открывая Сенду рисунок, и представлявшийся хаотичной мазнёй фрагмент занял своё место в общей картине. — Дотоле порядок был скрыт, а теперь, как видите...
— Да. — Слабая улыбка. — Но это... просто вера. Вера, что... является частью чего-то большего... наделённого
