Мокруха полностью

Но на миг Гарнер обрёл чёткую точку восприятия окружающей действительности. Он увидел большой красный X на указателе перед входом в комплекс книжных магазинов для взрослых через улицу. Он постиг его с новой беспощадной ясностью. Просто большой красный X на шесте. Знак этот, казалось, символизировал большее, чем просто тут снимают грязное кино. Казалось, что он выжжен калёным железом на всём городе. Либо же — что это символ отмены, отказа, зачёркивающий мечты и амбиции, с этим городом связанные.

И что? говорил знак. Всё это полное говно. Зачеркни и выброси.

Гарнер обнаружил себя в мотеле с понедельной оплатой, в самом конце Голливуд-бульвара. Он отметился там у портье через тридцать две минуты после отбытия из полицейского департамента. Он сидел у серого от выхлопной копоти окошка и смотрел на бульвар, попивая из пластикового стаканчика кентуккский бурбон. Всё было как Встарь. Он опустошил бутылку уже до пятой отметки, считая сверху. Ещё есть куда двигаться. Он вспомнил, как всё было в Старые Времена. Пойло дешёвое, но чертовски приятное на вкус.

У него осталось семьсот долларов. Он долго размышлял об этом. Его привычные сбережения. Возможно, стоит позвонить этому маленькому поцу, Джеймсу, и приказать ему, чтобы продал всё в доме. И выслал вырученные деньги. Это в предположении, что сучёнышу вообще можно доверить какие-то деньги.

В полиции полагали, что её засунули в какой-то агрегат. Измельчитель растений или какое-нибудь «перерабатывающее устройство», например, на заброшенной фабрике. Это объяснило бы эффект Мокрухи. Объяснило бы, как из его дочурки получилась вот эта груда с торчащими обломками костей. Они забрали её волосы, как индеец мог бы забрать скальп, и, надо полагать, сейчас где-то выставили, в каком-то подвале.

Может быть, ублюдок как раз в этот момент на них дрочит.

Твою дочку засунули в машину. Твою дочку, наверное, пытали, насиловали, а потом засунули в машину, которая...

И ведь этот грёбаный ублюдок почти наверняка запихал её туда живой.

Да это ж неебическое чудо, как вообще может продолжаться мир? Как могут ездить машины, дети — играть на своих «Нинтендо» и болтать про очередную игру «Лейкерс», как могут снимать идиотские мультики про смурфиков для других детей, как может президент и дальше спокойно заливать на прессухах? Как может вообще продолжаться всё это блядское говно?[40]

Кто-то замучил его дочурку насмерть.

Он выглянул из окна и воззрился на монументальный фиберглассовый знак X, переливавшийся блёстками цветовых сполохов над парковкой книжного магазина, словно кожа рептилии или солнечный свет на осколках стекла. Рядом с поребриком с тупой назойливостью бродила карга-мексиканка, согбенная временем — собирала милостыню в алюминиевую кружку в одной из великого множества враждебных пешеходам зон Лос-Анджелеса.

— Бросай ты это дело и сдохни, — сказал Гарнер карге сквозь зубы.

Небо рассекла струя выхлопа реактивного двигателя самолёта, поднявшегося откуда-то из-за холмов, надо полагать, из аэропорта Бэрбанк. Самолёт, мрачно фырча, уполз на запад, вероятно, унося ничего не подозревающих туристов в кошмар потрёпанных, загаженных гавайских курортов.

На стене мексиканского бара, снабжённого собственной, хотя и маленькой, парковкой, красовались психоделические водяные знаки граффити испаноязычных банд. Над ним что-то трудноразличимое свисало с проводов — возможно, тенниски, связанные вместе и заброшенные туда в шутку. Углеводородная пурга сеялась с затянутых смогом небес.

Когда Констанс было пять, она принесла ему свою первую куклу Барби.

— Думаю, Барби заболела, пап, — Констанс уже несколько недель тосковала и плохо ела. Он посмотрел на куклу — вроде бы целая. Подумал, что Констанс хочет поиграть, и сказал:

— Хорошо. Тогда я буду доктором, а ты медсестрой, и мы...

— Нет! — Девочка расплакалась. — Ей правда плохо.

Он уставился на дочь, и ему вдруг пришло в голову, что она говорит о смерти собственной матери. Он взял её на руки и спросил:

— А ты как? Тебе не плохо?

Он увлёк её разговором на эти темы, и девочка сперва расплакалась навзрыд, а потом ей полегчало. Не было драматического момента: Папа, Барби стало лучше! Но шли недели, он проводил с ней свободное время и развлекал её, и понемногу стал замечать, как девочка отходит, веселеет, как возвращается к ней интерес к играм с другими детьми. Он чуть не разрыдался сам от облегчения. Он понял, что они смогут жить рядом. Он показал ей, что придёт на выручку.

Она справится.

Мы это сделаем. Всё будет хорошо.

Полиция считала... что её... в какой-то агрегат...

Сидя в гостиничном номере на ближнем к даунтауну конце Голливуд-бульвара, далеко от мест, где японские туристы оживлённо щёлкали отпечатки рук Мэрилин Монро в бетоне и памятную звезду Боба Хоупа на тротуаре, он произнёс вслух:

— Горе? Что за идиотская шутка!

Как если бы он заслужил погоревать!

О Господи, Господи, Господи.