Мокруха полностью

В этот миг Прентис испытал чистейший, беспримесный ужас, более сильный, чем когда бы то ни было со времён раннего детства. Четырёхлетку отделяют от пустоты небытия всего четыре года и сколько-то там месяцев. От звенящей эхом бездны состояния, предшествующего сознанию. Вот почему, подумал он отстранённо, маленькие дети пугаются так чисто и искренне: в каком-то нутряном смысле они помнят, что такое смерть. И сам Прентис отпрянул, сжался на чёрном свету, в негативном сиянии этого ужаса — подлинного, чистого, детского ужаса смерти.

Он вздрогнул и проснулся. Рывком сел на диване в кабинетике Джеффа, тряся головой и одурев от дезориентации. Сон был слишком уж хорошо структурирован. Отлично согласован, превосходно продуман во всех откровениях и аргументах, в большей мере, чем все виденные Прентисом в жизни сновидения. Сны если что и значат, то годятся от силы на метафору. А из этого сна можно целую грёбаную повесть вытянуть.

И ощущение присутствия Эми сохранялось.

Её присутствие было почти ощутимо в тесном сумрачном кабинетике. Он обонял Эми. Он чувствовал её вкус. Он мог, казалось, коснуться пальцами её волос. Он встряхнулся и пробормотал:

— Да отпусти ты её на хрен, Прентис.

Он поплёлся на кухню и поискал себе выпить. В холодильнике торчала бутылка излюбленного Джеффом немецкого пойла — Jägermeister. Он налил себе стаканчик и залпом осушил. Эми чуть-чуть отдалилась. Налил ещё один.

Послезавтра вечеринка.

До послезавтра надо привести себя в порядок, чтобы получить удовольствие. Чтобы посмотреть на мир по-новому.

Было утро пятницы, почти одиннадцать тридцать, и Прентис плёлся по Мелроуз-авеню. День выдался солнечный, но пока ещё не слишком жаркий, и на улицах, по крайней мере в этом квартале, было довольно чисто. Занавеска смога истончилась, настроение у Прентиса поднялось. Он миновал газетный автомат и глянул на заголовки. ДЕПАРТАМЕНТ ПОЛИЦИИ ЛОС-АНДЖЕЛЕСА ПРИЗНАЁТ, ЧТО МОКРУХИ — СЕРИЯ УБИЙСТВ, гласил один из них. Прентис волевым усилием выбросил его из головы. Он не хотел знать, что стоит за этим заголовком. По крайней мере, не сегодня.

Он заглянул в пару витрин расфуфыренных бутиков. Ему попался на глаза повседневный прикид из чёрного каучука. И тут же представилась реплика Эми в такой ситуации: Сколько потов сойдёт с бедолашной модницы?

А вот обрызганный из баллончика золотой и серебряной красками манекен в позе фанатки Faith No More, выгнувшись в хип-хоперской позе, танцует за колючей проволокой; на манекене были красно-чёрные мини и корсет. Не такой прикид я бы себе хотела, вообразил Прентис реплику Эми, терпеть не могу дизайнерского нижнего белья, которое и бельём-то трудно назвать... а сколько ж оно стоит...

Из бутика доносилась песня The Cars, запавшая Прентису в память: Надень эти глаза. Эми с ума сходила от The Cars. Рика Оцашека она характеризовала как «гротескно восхитительного». Прентис терпеть не мог голоса Оцашека, но сейчас обнаружил, к собственному изумлению, что подпевает. Он и не думал, что помнит слова песни. Теперь голос певца показался ему значительно приятнее.

Он сообразил, что проголодался и хочет пить, а ноги огнём горят. Да, в неважнецкой я форме, подумал он. Остановился у кафешки с претензией на парижское бистро, заказал суп, хлеб, бри и капучино. Эми нашла бы суп чрезмерно жирным, но Прентису он понравился.

Он ел и отдыхал. Немного оживившись после капучино, он заплатил по чеку и побрёл дальше по улице, остановившись пару раз у галерей. Одна была из тех, где торгуют копиями картин импрессионистов и проектами интерьеров, всучивая их людям без собственного художественного вкуса. Он увидел пару цветных офортов и узнал руку автора картинок в гостевой комнате Артрайта. Он подумал было позвонить Лизе и пригласить её пройтись по галереям вместе. Да ладно, не нуди.

Он переместился к следующей галерее. Здесь выставлялись работы местных геев, художников-неоэкспрессионистов, отмеченные кичливой печатью затаённой вины. На картинах были показаны акты соития и самоувечия. Он вспомнил изрезанные руки Митча.

Он поспешил к следующей галерее. Картины здесь были безвкусные, хотя и профессиональные, напоминая скорей политические карикатуры: Буш и Горбачёв дрочат друг другу над кучами спрессованных тел страдающих обывателей низшего класса.

Эти рисунки, сказала Эми, слишком дидактичны и лишены непреходящей ценности. На них проклятие проповеди.

Так сказала бы Эми, напомнил он себе.