Полицейский Кён, все это время молча стоявший возле ствола дерева, встрепенулся и подошел к нам. Он присел передо мной; черная форма натянулась у него на коленях и торсе. Я ожидала, что он сейчас снова пустится во все тяжкие: ударит меня по голове, рванет за воротник, порвет швы. Но вместо этого он прошептал:
– Не забивай голову бесполезными домыслами. Вот увидишь, скоро инспектор Хан лишится всякой власти.
Он наклонился ближе, пока я не увидела свое отражение в его черных, как у жука, глазах, залитых лунным светом, не почувствовала на прядях дыхание, пробирающее до глубины души.
– И к тому моменту на его сторону уже никто не встанет, – проговорил он, – даже ты.
– Ошибаешься, – я старалась говорить ровно. – Я всегда буду верна инспектору Хану.
Он улыбнулся одними уголками губ.
– Какая ты наивная, Соль. Не бывает никакого «всегда». Верна ты будешь, пока кто-нибудь из вас не умрет.
На следующий день я всеми силами искала повод убраться из ведомства, подальше от полицейского Кёна, и нашла этот повод в приказе старшей служанки передать письмо. Я с радостью согласилась и, выполнив поручение, принялась бродить по столице – торопиться в ведомство мне не было смысла. На рынке я остановилась поглядеть на театр кукол тольми. Было приятно хотя бы ненадолго отвлечься от мыслей об угрозах Кёна.
Только вот здесь было не безопаснее, чем рядом с Кёном.
Сюжеты спектаклей тольми всегда крутились вокруг темы оппозиции, но сегодняшнее выступление было о регентше Чонсун, ее жажде власти и кровожадности, с которой она добивалась своего. Исполнять такое средь бела дня – чистейшее самоубийство.
Я сделала шаг назад, затем еще один, пока наконец не вышла из толпы. Так будет проще сбежать, если вдруг придут солдаты и прикроют представление.
– Нравится спектакль?
Знакомый голос разбил мои мысли на множество осколков. Я резко обернулась; сердце ушло в пятки, когда я увидела сзади мужчину. По вышитому на синей форме серебряному тигру я сразу узнала инспектора Хана. Однако солнце било мне прямо в глаза, поэтому разглядеть, смотрит он на меня или сквозь меня, я не могла. В такие моменты мне всегда казалось: правду все-таки люди говорят, что разница между аристократом и рабом – как между небом и землей.
– Лучше уйти до того, как прибудут солдаты, – посоветовал он, – пока у тебя еще есть такая возможность.
Я сцепила ладони и молча последовала за инспектором Ханом, держась на шаг позади.
– Я как раз хотел с тобой поговорить, – начал он. – Прошлой ночью, когда я отошел встретиться с полицейским Симом, кто-то побывал у меня в кабинете и кое-что забрал. И сомневаться в этом не приходится: до моего ухода все было на месте.
Я крепко сжала губы. Полицейский Кён предупреждал, что, если я проболтаюсь, они с ученым Аном предъявят полиции имеющиеся у них улики против инспектора Хана. Я не знала, стоит ли ему верить.
– Один слуга доложил мне, что видел, как ты ночью бродишь вокруг павильона.
– Я? – Я почувствовала, как резко участился пульс, и вместе с ним заговорила быстрее. – Я все могу объяснить, господин. Я не заходила внутрь. Вы все не так поняли.
– Успокойся. Я тебе доверяю. Поэтому и хочу выслушать твою версию событий.
Если минуту назад мне и хотелось умолчать о произошедшем, то теперь это желание как рукой сняло. Я ринулась вперед, чтобы идти вровень с инспектором, и выложила ему все: от подозрений Эджон относительно Кёна и ночных похождений полицейского до нашей с ученым Аном дискуссии под ивой и их обвинений в адрес инспектора.
Я ожидала гнева, вспышки ярости, однако у мужчины лишь заходили желваки на скулах.
– И почему я не удивлен? – он посмотрел на меня. – Тебе очень не повезло попасть в столь опасную историю.
Я вздернула брови.
– Прошу прощения, господин, но я никуда не попадала. Я сама на это решилась.
– Сама решилась… – тихо повторил инспектор. Он замедлился, словно раздумывая обо мне. Кинул на меня еще один взгляд – все равно что генерал, размышляющий, стоит ли принимать новобранца. – Ради меня?
– Помните, господин, я говорила: верность – моя величайшая добродетель.
– И ты клянешься в верности мне? – его голос потеплел.
– Да, господин.
Он улыбнулся, но как-то грустно. Как будто считал, что я слишком юна, чтобы понимать вес верности. Слишком юна, чтобы понимать непомерный вес моего обещания. Но я понимала, и я обязательно ему это докажу.
Тем не менее я обязана была спросить:
– А что он украл, господин?
Мрачная тень пробежала по лицу инспектора, сгустилась на щеках. Мужчина остался невозмутим, но меня обожгло предупреждением больше никогда не спрашивать про эту шкатулку.
– Не забивай себе голову. Это было письмо, и я непременно его верну, – тихо и неопределенно ответил он. – Ан решил пойти на все, лишь бы доказать, что я как-то причастен к смерти госпожи О из-за ее веры. И моего прошлого. Он прежде нас всех знал, что она еретичка.
Чтобы отвлечься от мыслей о черной лакированной шкатулке, я спросила:
– Каким образом, господин?
