Увидев на ступеньках дома Панайоту, под окнами которой он вместе со старшими братьями распевал серенады летними ночами, мальчишка расплылся в улыбке:
– Рахат-лукуму? Лимонада? Холодненький.
– Иди куда шел, ничего нам не надо. Прочь отсюда, – шуганула его Рози.
Панайота взяла еще одну дольку апельсина, раскусила сочную мякоть, покрытую тонкой оболочкой, и рот ее наполнился ярким, солнечным вкусом. Посмотрела в сторону полицейского участка, грызя губы, которые от этого сделались все шершавые.
Страх сжимал Панайоте нутро, но родителям об этом страхе она ни за что не обмолвилась бы и словом. Зачем тревожить их из-за слов какого-то первого встречного? К тому же они все равно не воспримут ее опасения всерьез. Вот сказала бы она за ужином то, что услышала от Авинаша Пиллаи, так отец бы разозлился и закричал: «Прекрати, бога ради, нести всякую чушь!» Она бы и сама расстроилась, а вместе с ней – и мать.
Панайота, как единственный уцелевший ребенок в семье, чувствовала себя ответственной за счастье родителей. В школе ее как-то выставили за дверь, потому что на уроке она мычала себе под нос песенку, но настоящим наказанием было не стояние в пустом школьном коридоре, а печаль в глазах мамы, читавшей гневное письмо от директрисы. Панайота была для родителей подарком судьбы, а потому должна была только радовать их – радовать и никогда не огорчать и уж тем более пугать.
Вот уже несколько дней она пыталась придумать, как спасти их всех, если беда все-таки нагрянет. Вернувшись из школы, она тут же уходила на балкон, устраивалась на диване и, глядя в окно на красную, увенчанную башенкой крышу сиротского приюта неподалеку, долгие часы размышляла. Родни у них в Греции не было. Случись что, у них даже не хватит денег, чтобы купить билет на корабль. Она могла бы отнести все серьги и браслеты из сундука с приданым, и даже свой крестик, чего уж там, на Фасулу к ювелиру Димитрису, но об этом, конечно же, немедленно станет известно Акису. А армяне в квартале Хайноц могли и облапошить. Да и хватит ли вырученных денег на них троих? А что, если потихоньку украсть несколько украшений из маминой шкатулки, те, которые она никогда не надевает? Нет, на такое ей никогда не решиться.
Тот индус сказал: «Все, что не сможете увезти с собой, распродайте». Что он имел в виду? Это что же, им придется продать дом? Да мать никогда не бросит этот дом, а отец – свою лавку. А где им жить, когда они вернутся? И как быть с вещами?
Да, все ясно как белый день: другого выхода нет.
Она встала с мраморной ступеньки с видом военачальника, идущего на войну. Тетя Рози изучала коробы горбатого зеленщика Мехмета, выбирая цветную капусту и лук-порей. Панайота терпеливо подождала, пока старушка закончит с овощами и трижды ее перекрестит. Затем вслед за зеленщиком Мехметом твердой походкой направилась к южной стороне площади. Плошка с нечищеной картошкой так и осталась стоять на пороге.
В полицейском участке – двухэтажном здании с въевшимся туалетным запахом – в дальней комнате лейтенант Павло Параскис сидел за заваленным столом, на котором стояли, помимо прочего, полные до краев пепельницы, и читал газету «Амальтея». Позади него на стене висела большая карта провинции Айдын, теперь принадлежавшей грекам. Павло не сразу заметил в дверях Панайоту, прислонившуюся к косяку, а она воспользовалась моментом и некоторое время понаблюдала за лейтенантом. Фуражка его лежала на столе, рыжевато-каштановые волосы были зачесаны назад и тщательно напомажены; он читал газету с таким вниманием, что со стороны походил на школьника, засевшего над трудной задачей. Широкий выпуклый лоб блестел в лучах солнца, проникавших в комнату. Почему он, как и все, не отпустит усы? С бородой и усами он бы не выглядел таким зеленым юнцом. Может, они у него вообще не растут?
Подняв голову, молодой лейтенант увидел Панайоту на пороге и опешил. Вскочил с кресла и чуть было по привычке не встал по стойке смирно. Панайота прикрыла рот рукой, сдерживая смех.
– Здравствуй, Панайота
Панайота села в указанное им кресло, обитое уже истершейся коричневой кожей и набитое соломой, которая зашуршала под ее весом. Павло же сновал из угла в угол, точно муравей, носящий еду в свой домик.
– Ах,
Он стыдливо и в то же время удивленно взглянул на стопки папок и заполненные доверху пепельницы, будто впервые увидел царивший на столе беспорядок.