– Пока в растерянности. О том, что греческая армия высадится в городе, губернатору сообщили только вчера вечером. Ночью, несмотря на дождь, недалеко от еврейского кладбища, что выходит к порту, собралось много народу. Разожгли костры и устроили протест. Я тоже сходил посмотреть. Правда, мне это больше напомнило ярмарку. Бедняки, богачи, женщины, дети – все там были. Тысячи людей. Били в барабаны. Да только что толку? Утром заперлись по домам – что им еще делать?
– Только бы ничего не случилось. – На мгновение сиплый от желания голос Эдит вновь стал серьезным и звучным.
– Солдаты высаживаются на берег в организованном порядке, но мне показалось, они сами точно не знают, что будут дальше делать. К тому же все сейчас слишком взволнованы. Власть меняется, и безопасность может быть под угрозой. Что-то точно случится. Надеюсь, никто не пострадает.
На этот раз его руки нырнули вниз, под подол ночной рубашки. Умелые пальцы, знавшие все изгибы ее тела и чувствительные места, скользнули между ног. Эдит отдалась искусным прикосновениям Авинаша, но одной рукой все-таки заперла дверь. Ее возлюбленный всегда был одет с иголочки, в костюмы по последней моде, сшитые на заказ лучшими портными Смирны из самой качественной ткани, купленной на улице Френк; но в то утро, после целой ночи за работой в консульстве, брюки его были мятыми, а на рубашке под мышками виднелись пятна пахнущего специями пота, которого он всегда стыдился. Невиданное дело, чтобы он пришел на улицу Васили, не сходив прежде в хаммам.
Опьяненная несвойственным для нее буйством чувств, Эдит понимала, что Авинаш зашел просто проведать ее, а не заниматься любовью, что в такой день у него были важные дела. Высадка греческой армии считалась победой для англичан, а в последующие дни он наверняка будет очень занят. Но ей хотелось, чтобы даже в такой знаменательный день он забыл про политику, службу и все свои деловые вопросы и принадлежал исключительно ей, поэтому той же рукой, которой только что заперла дверь, она начала расстегивать его брюки.
Они стояли в том самом месте, где тридцать два года назад месье Ламарк таскал за шиворот Николаса Димоса. Авинаш крепко прижал ее тело к украшенной яркими витражами двери и с нетерпением и голодом погрузился в него.
– Мама, мама, иди быстрее сюда! Дождь из лягушек! Из лягушек, честное слово!
Катина в тот момент резала лук на кухне. Вытерев тыльной стороной ладони стекавшие по щекам слезы, она выбежала в коридор и поспешила в переднюю комнату. Панайота, в белом платье до пят, взобралась на стоявший на балконе диван и смотрела на улицу, прижавшись носом и руками к стеклу.
–
–
Поправляя черный платок на голове, Катина подошла к дивану. На лбу у нее выступили капельки пота.
– Лягушки, значит? Отец твой недаром говорил, что небеса и каменным дождем разразятся, всем нам худо будет. И что теперь? Эвзоны[38] вон как палили из своих орудий, и вот, не успело еще и солнце сесть, как все началось. Ну, где твои лягушки? Снова саранча налетела. Ты про это, что ли?..
– Нет же, ты на землю посмотри. Вся лягушками усыпана. Ты когда-нибудь такое видела?
Катина пробормотала молитву и быстро перекрестилась. С неба и правда падали лягушки. Они шлепались на известняковую мостовую перед лавкой Акиса: некоторые в тот же момент испускали дух, а некоторые, придя в себя, упрыгивали в сторону площади. Приплющенные к земле тельца лежали как двухмерные тени-призраки.
–
– Ох,
– Да что в этом такого? Все в квартале сегодня вышли на улицу, пошли с цветами и флагами на Кордон. Одни мы сидим дома взаперти.
Когда Панайота обернулась к матери, в глазах у нее стояли слезы. Злость зрела в ней, как нарыв, но не могла найти выход и вздувалась внутри, причиняя боль.
– Все-все там были,
– Вечером никто никуда не пойдет.
Как так?
Голос ее становился все громче. Черные локоны выбились из кос, глаза горели, как и щеки. Только начинало светать, а она уже была на ногах. Хотя и знала, что отец не отпустит ее в порт, она все равно проснулась еще до рассвета, надела, как и велел учитель, белое платье и лавровый венок. На набережную спуститься она не сможет, ну и пусть, значит, будет праздновать вход солдат в Смирну дома.
Уж этому отец помешать не сможет!