Молчание Шахерезады полностью

Стоило ей только услышать имя свекра, Сюмбюль тут же отбросила все сомнения и распахнула дверь настежь. На верхней ступеньке, пригнув шею, как будто стеснялся своего роста, стоял бледный худой мужчина в кепке. На слабых руках он держал Мустафу-бея, голова которого (фески на ней уже не было) свисала, как сломанное крыло птицы. Что с ним? О боже! Неужели умер? Сюмбюль невольно отступила. Мимико торопливо вошел в переднюю комнату и положил – почти что уронил – Мустафу на диван. Сюмбюль набросила на спину накидку и прошла следом.

– Хануми му, ты уж прости, что я так без спросу зашел, но Хусейн-бей меня знает. Я играю на сазе. Меня Мимико зовут. Обычно кличут Мимико Цыганом, наверное, из-за того что я музыкант. Мустафу-эфенди я нашел недалеко от церкви Святой Екатерины. Он лежал возле одного заброшенного особняка, а в дождь никто и не заметил. Его, должно быть, по голове ударили. Я спросил извозчиков, и один узнал его: это, говорит, отец Хусейн-бея. Да хранит его Аллах, довез нас досюда, нисколько не потребовал. Крови нет, но лучше бы доктора позвать, пусть посмотрит.

Сюмбюль трясло. Но не от волнения или испуга, а от ярости. Эти борцы за свободу побежали, значит, родину спасать, а их бросили в такой день одних! Она сорвала с Зивера феску, вместо нее нахлобучила кепку, не задумываясь даже, для чего она темнокожему мальчишке, и выпихнула за дверь.

– Беги быстрее, – прокричала она ему в спину. Ее белый второй подборок, напоминавший молочный пудинг, надулся, вены на шее взбухли, а глаза метали молнии. – Куда угодно, хоть в Манису, хоть в Айдын, но без Хусейна домой не возвращайся! Понял? Чего стоишь? Спроси у людей, отыщи его, в какой бы норе они ни сидели. Вернешься с пустыми руками – уж не плачь! Мимико, а вы, будьте добры, сходите на улицу Решидие. Найдите доктора Агопа. Он в Армянской больнице работает. Скажите ему, что вас прислала жена майора Хильми Рахми, пусть как можно скорее придет.

Когда они ушли, она протерла свекру лоб и наложила на свисавшие с дивана запястья компресс с одеколоном. У старика кровинки в лице не осталось. А губы белые как бумага. Что же с ним случилось? Кто-то напал? Или просто сам сознание потерял? Мимико Цыган правду сказал? Ах, Создатель, помоги нам! Злость на мужа, бросившего их на растерзание неверным, и так напоминала тлеющие угли, а стоило их только поворошить, и разгорелось пламя. Сколько бы она ни говорила другим: «Все к лучшему. Я вот уже научилась сама содержать огромный дом. Я и инжир собираю, и табак упаковываю. Зато стала сильнее», внутри ее душили слезы несправедливости и обиды.

Наконец на лестнице раздались шаги Хусейна. Вне себя от гнева, он изрыгал поток ругательств. Слава богу, Тевфик-бея с ним не было, иначе Сюмбюль провалилась бы сквозь землю от стыда. Она бегом закрыла дверь в комнату, где доктор Агоп осматривал Мустафу-эфенди.

– Гореть им всем в аду! Будь прокляты эти чертовы греки, эти сукины сыны англичане и эти ублюдки паликарья! Столько лет грели змею за пазухой! Ах они подлые гяуры, теперь-то видно, из какого поганого теста сделаны! Где он, где отец?

Оттолкнув Мимико, Хусейн вошел в мужскую часть дома. Сюмбюль крикнула ему вслед:

– Хусейн, успокойтесь, прошу вас! Мимико-бей привез вашего отца сюда, а нашел он его у церкви Святой Екатерины. Доктор Агоп сейчас его осматривает. Пожалуйста, не переживайте. Слава богу, ничего серьезного. Скоро должен очнуться. Я скажу Мюжгян, чтобы она принесла вам чаю.

Хусейн яростно обернулся. Все еще держа руку на ручке двери, он уже открыл рот, чтобы обругать ее, но вдруг раздался звон колокольчика на садовой калитке. Сюмбюль оттолкнула его, метнулась в комнату, схватила спрятанный под диваном штык и выбежала в сад. Но Хусейн ее опередил: неизвестно, когда он успел вынуть оружие из колодца, только уже держал калитку под прицелом греческого маузера. Так значит, он не только собирается сбежать, бросив их на мальчишку Зивера, он еще хочет их, боже упаси, и безоружными оставить! Заметив, с каким выражением Сюмбюль смотрит на маузер, он проворчал:

– Куда это ты бежишь? А я здесь для чего?

– Хусейн, мы знаем, что вы хотите бросить нас одних. Так уж позвольте, мы сами защитим свой дом.

Несмотря на всю ту злость, что бушевала внутри, голос ее прозвучал на удивление спокойно. Но, будь она мужчиной, она бы прям там вцепилась Хусейну в глотку. В голове пульсировала ярость. А что это он там себе под нос бормочет? Оставил мне двустволку? Да говори громче, а то ни черта не понятно!

В этот момент из-за деревянной калитки донесся знакомый глухой голос.

– Хусейн, сынок, мы хотим узнать, как там Мустафа-эфенди. С ним все в порядке? Он здесь? Госпожа вот из самой Борновы приехала его проведать.