Панайоте уже опостылело слушать одно и то же: что она чудо, дар Божий, самая главная драгоценность матери. К черту это все! Лучше бы она, как Адриана, родилась пятым ребенком, а после нее – еще трое. Отец работал бы садовником, братья ходили бы по тавернам и играли на сазе, а мать была бы прачкой. И никто бы не надоедал ей излишней опекой, не возлагал на ее плечи это бремя «дара Божия». И даже… она даже хотела, чтобы вместо матери, которая так боится ее потерять, у нее была другая мать, которая при таком-то количестве детей, запутавшись, называла бы ее иногда чужим именем.
Когда они вышли на площадь, слова вырвались из нее, как кипящая лава из вулкана:
– Если я еще слишком мала для ночных гуляний, то скажи, мама, когда же я буду достаточно взрослой? После того как выйду замуж и погрязну в детях и делах? Твоя излишняя осторожность мне уже надоела! Я тоже хочу жить по-настоящему.
Еще до того как договорить, она уже пожалела о сказанном. Мама расстроится. И станет надумывать разные глупости. Не поднимая головы, Панайота украдкой взглянула на Катину. Но что это? На веснушчатом лице сияла улыбка. Ну и чудеса!
В молчании они шли по улице Френк мимо лавок с белыми навесами. Вот и витрина магазина Ксенопоуло, но Панайота даже не замедлила шаг. А ведь обычно тянула мать внутрь, чтобы полюбоваться на одежду и сумочки, привезенные из Лондона и Парижа. Мимо Французской больницы шел, согнувшись в три погибели под тяжестью корзины, торговец зеленью, родом с Крита. Не обменявшись с ним и парой слов, Катина купила пять кабачков, немного помидоров и сложила Панайоте в корзину.
Всякий раз Катина останавливалась перед больницей, где родилась ее дочка, непременно вспоминала о тех чрезвычайно тяжелых родах и показывала окно палаты, где она впервые взяла свою малышку из рук медсестры, появившейся из-за ширмы в момент, когда Катина уже не сомневалась, что дочка ее умерла. Эту историю Панайота знала наизусть.
Но в тот день они молча прошли мимо желтых стен.
Опустилась вечерняя прохлада, и женщины в их квартале, выставив перед домами стулья, ждали молодежь, которая должна была вот-вот вернуться с моря. Ребятня уже носилась с гамом по площади. Катина помахала рукой тетушке Рози. Панайота поискала взглядом Эльпинику с Адрианой. Сейчас они смоют с себя пыль и пот, приоденутся и, наверное, все вместе пойдут на Кордон есть мороженое. Неплохо бы и лимонаду выпить – она ведь отказалась только назло матери. Но прежде надо решить вопрос с ярмаркой. Пока она думала, как бы снова об этом завести речь, Катина заговорила первой:
Целых две недели дочка пыталась ее убедить, и, если честно, Катина уже не знала, что делать. Одно дело сходить на Кордон поесть мороженое, а совсем другое – плыть уже затемно к Айя-Триаде. У нее язык не поворачивался дать ей разрешение. Хоть она и знала местных ребят с самого их рождения, но также знала и то, как мало доверия мальчишкам в таком возрасте. Не дай бог кто-то посягнет на ее милую Панайоту. А она, опьяненная ночным воздухом, возьмет и… Ах, упаси Господь!
После близнецов у Катины целых четыре раза случались выкидыши, поэтому страх потерять и Панайоту поселился в ее душе еще задолго до того, как дочка появилась на свет, а после тяжелых родов, когда они обе были на грани смерти, страх только окреп. За прошедшие с тех пор годы к кому только не обращалась Катина: и к священнику из их квартала, известному своим умением защищать от сглаза, и к почтенному старцу из района Басмане, отгонявшему несчастья; что она только не предпринимала: и подношения делала, и свечки ставила, и освященную воду перед окном в полнолуние оставляла. И вот Панайота выросла здоровой, красивой, умной девочкой, но и теперь изначальный страх никуда не делся. Наоборот, с каждым днем становился все сильнее, как становилась все заметнее седина в волосах.
Мало того, в последнее время дочка так похорошела, что стоило только зацвести лимонным деревьям, как чуть ли не все парни их квартала похватали свои скрипки, сантуры и бубны и принялись распевать серенады под окнами их дома. Правда, непонятно, посвящались ли их песни Панайоте или же светловолосой красавице Эльпинике, жившей по соседству, окно в окно, но факт оставался фактом: каждую ночь горлопаны не давали спать всей улице. Акис лишь посмеивался, а Катина места себе не находила. Даже если пели они для Эльпиники, Акису следовало что-то предпринять. Их сосед Ираклис-бей уже несколько месяцев лежал в больнице с туберкулезом. Старший брат Эльпиники так и не вернулся из Афин, а значит, это был соседский долг ее мужа – дать понять всем, что о девушке есть кому позаботиться. Ну а важней всего было, конечно, защитить их Панайоту.
Ночную тишину под балконом разрывали ломающиеся мальчишеские голоса под звуки скрипки и сантура, и Акис подтрунивал над женой:
– А чего ты ожидала, Катина
Катина ворочалась с боку на бок и наконец отвечала, понимая, что противоречит сама себе: