– В сущности, – нерешительно сказал он, – я, конечно, не уверен, что их сто тысяч и что они стоят именно у самой границы… Но что они решили в ночь на 17-е число перерезать всех русских, живущих в Финляндии, так это верно… Честное слово! У меня даже письмо есть. Позвольте… где оно? Куда же это оно девалось? Гм…
– Не ищите письма, – посоветовал я, пожав плечами.
– Почему… не искать? Оно было у меня вот тут, в боковом кармане… Гм… Неужели Меньшиков вытащил?
– Вы письма не найдете, – сказал я.
– Почему?
– Потому что насчет письма вы соврали. Никакого письма У вас не было и насчет независимости Финляндии – это только сейчас пришло вам в голову. Как можно так изолгаться? – удивился я.
– Почему же вы думаете, что я лгу? – обиделся Ст-н. – Правда, может быть, они перережут не все русское население Финляндии, а только духовенство…
– У вас нет задерживающих центров в мозгу, – сказал я. – За минуту до этого вы даже не знали, что вам придется сказать что-нибудь о духовенстве. Просто, язык сболтнул.
– Язык сболтнул?! А хотите – я вам покажу телеграмму от верного лица… Позвольте… Где она? Нет, в этом кармане нет. Неужели Меньшиков украл?
– Никакой у вас телеграммы нет. А просто вы шарите по карманам, чтобы скрыть смущение, оттого что я уличил вас во лжи. Сознайтесь – ведь вы солгали, что финляндцы хотят перерезать все русское духовенство? Ну, будьте мужественны – сознайтесь!
– Разве я сказал – все духовенство? – удивился Ст-н. – Они убьют некоторых, наиболее ненавистных. Недавно, например, одного священника убили.
– Ложь, ложь!
– Ну, не священника, а дьякона. Взяли его и разрезали на куски.
– Сознайтесь – про дьякона сейчас только выдумали?
– Нет, не выдумал! Никольский его фамилия.
– Соврали, соврали, – засмеялся я. – Отец Никольский жив, и никто его не убивал. Я знаю это точно.
«Ну, тащись, Сивка»
Мой собеседник не смутился:
– Жив? Ну, что ж такое, что жив. Иногда смерть лучше позора. А финляндцы опозорили дьякона на всю жизнь.
– Послушайте… Что у вас за странный язык такой? Сболтнете и потом, вероятно, сами удивляетесь: с чего я это? Ну, как финляндцы могли опозорить дьякона Никольского?
– Они его заплевали!
– Как заплевали?
Ст-н подумал.
– Он шел по улице, а на него напали вооруженные с ног до головы финляндцы и стали плевать. Четыре часа плевали.
– Врете вы все, – пожал я плечами. – Ей-Богу, даже скучно! Никто на него не плевал.
Не плевали?! Не плевали?! Ну, не четыре часа, а два часа… Но плевали! Из верных источников знаю! Да вот у меня фотография есть… Гм… где же это она? Вот тут, в этом кармане лежала…
Я зевнул.
– Уходите вы. Скучно.
– Нет, я вам докажу! Он еще потом, когда его заплевали, зашел в магазин Синявина, и там его обчищали. Часа три обчищали.
– Выдумали! Сейчас только и магазин выдумали и три часа выдумали.
– Ну, уж я не знаю, как с вами и говорить! И тому вы не верите, и этому. Ну, не три, ну, час, ну, двадцать минут – но вычищали.
– Чепуха!
– Позвольте! Это, наконец, даже обидно! – вскричал Ст-н со слезами обиды в голосе. – Но, ведь, было что-нибудь? Что-нибудь должно же быть! Не могло же быть так, чтобы ничего не было!?
– Ничего и не было! Все соврали. От первого до последнего словечка.
– В таком случае – извините-с! – закричал он. – Уж если пошло на чистоту, так я вам скажу: дьякон был!
– Какой дьякон?
– Никольский.
– Ну, так что ж?
– Пусть, может, на него и не плевали, но он есть на свете и живет в Финляндии!
Призадумавшись, я потер лоб и сказал:
– Ну, хорошо… Хотя вы все и врете, но я готов допустить, что на этот раз вы сказали правду: дьякон Никольский живет в Финляндии. Так что ж из этого?
– Как – что?
– Ну, да… что из этого следует?
Он приблизился ко мне, засунул руки в карманы и, выпятив живот, торжественно сказал:
– Из этого следует, что Финляндия должна сделаться русской провинцией!
Купец Пуд Исподлобьев, окончив обед, отодвигал тарелку, утирал салфеткой широкую рыжую бороду, откидывался на спинку стула, ударял ладонью по столу и кричал:
– Чтоб они пропали, чертово семя! Чтоб они заживо погнили все! Напустить бы на них холеру какую-нибудь или чуму, чтоб они пооколели все!!
Бледная робкая жена Пуда всплескивала худыми руками и в ужасе широко раскрывала испуганные глаза:
– Кого это ты так, Пуд Кузьмич?
Пуд ожесточенно теребил рыжую бороду.
– Всех этих чертей – французов, американцев и китайцев. Штоб знали!
– Да за что же это ты их так?
– Потому – иностранцы. Потому – не лезь.
Он сладко улыбался.
– У нас в городу француз булочный магазин завел… Взять бы ночью пойти, да сдаля побить ему стекла каменьем. Стекло дорогое, богемское…
– Да ему ж убыток? – задумчиво возражала жена.
– Пусть. Зато и иностранец. Ха-ха-ха! Вчерась я итальянца, который с фигурами, встретил. Ты, говорю, такой-сякой, чтоб тебя градом побило, патент на право торговли имеешь? В церковь ходишь? Да по корзине его! Народ, полиция; с околоточным потом беседовал. Как в романе.
Жена робко моргала глазами и молчала. Ей было жалко и француза булочника, и итальянца, но она сидела тихо, не шевелясь, и молчала.
