Кто-то кого-то бил, колол, а я вертелся во все стороны, понимая по своей скромности, что я мешаю и тем, и другим… Люди делают серьезное дело, а я тут же верчусь под ногами.
Потом кто-то от кого-то побежал. Мы ли от немцев, немцы ли от нас – неизвестно. Вообще, я того мнения, что в настоящей битве никогда не разберешь – кто кого поколотил и кто от кого бежал…
Это уж потом разбирают опытные люди в главном штабе.
Бежал я долго – от врага ли или за врагом – и до сих пор не знаю. Может быть, меня нужно было наградить орденом как отчаянного храбреца, может быть – расстрелять как труса.
Бежал я долго – так долго, что когда огляделся, – около меня уже никого не было.
Только один немец (очевидно, такого же неопределенного характера, как и я сам) семенил почти рядом со мной.
– Попался?! – торжествующе вскричал я.
Он вместо ответа взял на изготовку штык и бросился на меня.
Я всплеснул руками и сердито вскрикнул:
– С ума ты сошел?! Ведь ты меня так убить можешь! Он так был поражен моим окриком, что опустил штык.
– Я и хочу тебя убить!
– За что? Что я, у тебя жену любимую увез или деньги украл?! Идиот!
Рассудительный тон действует на самые тупые головы освежающе:
– Да, – возразил он сконфуженно, ковыряя штыком землю. – Но ведь теперь война!
– Я понимаю, что война, но нельзя же ни с того ни с сего тыкать штыком в живот малознакомому человеку!!
Мы помолчали.
«Во всяком случае, – подумал я, – он мой пленник, и я доставлю его живым в наш лагерь. Воображаю, как все будут удивлены! Вот тебе и «плохое зрение»! Может быть, орден дадут…»
– Во всяком случае, – сказал немец, – ты мой пленник, и я…
Это было верхом нахальства!
– Что?! Я твой пленник? Нет, брат, я тебя взял в плен и теперь ты не отвертишься!..
– Что-о? Я за тобой гнался, да я же и твой пленник?
– Я нарочно от тебя бежал, чтобы заманить подальше и схватить, – пустил я в ход так называемую «военную хитрость».
– Да ведь ты меня не схватил?!
– Это – деталь. Пойдем со мной.
– Пойдем, – подумав, согласился мой враг, – только уж ты не отвертишься: я тебя веду как пленника.
– Вот новости! Это мне нравится! Он меня ведет! Я тебя веду, а не ты!
Мы схватили друг друга за руки и, переругиваясь, пошли вперед. Через час бесцельного блуждания по голому полю мы оба пришли к печальному заключению, что заблудились.
Голод давал себя чувствовать, и я очень обрадовался, когда у немца в сумке обнаружился хлеб и коробка мясных консервов.
– На, – сказал враг, отдавая мне половину. – Так как ты мой пленник, то я обязан кормить тебя.
– Нет, – возразил я. – Так как ты мой пленник, то все, что у тебя, – мое! Я, так сказать, захватил твой обоз.
Мы закусили, сидя под деревом, и потом запили коньяком из моей фляжки.
– Спать хочется, – сказал я, зевая. – Устаешь с этими битвами, пленными…
– Ты спи, а мне нельзя, – вздохнул немец.
– Почему?!
– Я должен тебя стеречь, чтобы ты не убежал.
До этого я сам не решался уснуть, боясь, что немец воспользуется моим сном и убежит, но немец был упорен как осел…
Я растянулся под деревом. Проснулся перед вечером.
– Сидишь? – спросил я.
– Сижу, – сонно ответил он.
– Ну, можешь заснуть, если хочешь, я тебя постерегу.
– А вдруг – сбежишь?
– Ну, вот! Кто же от пленников убегает.
Немец пожал плечами и заснул.
Закат на далеком пустом горизонте нежно погасал, освещая лицо моего врага розовым нежным светом…
«Что, если я уйду? – подумал я. – Надоело мне с ним возиться. И потом – положение создалось совершенно невыносимое: я его считаю своим пленником, а он меня – своим. Если же мы оба освободим один другого друг от друга, то это будет как бы обмен военнопленными!»
Я встал и, стараясь не шуметь, пошел на запад, а перед этим, чтобы вознаградить своего врага за потерю пленника, положил в его согнутую руку мою фляжку с коньяком.
И он спал так, похожий на громадного ребенка, которому сунули в руку соску и который расплачется по пробуждении, увидев, что нянька ушла…
Вот и все мои похождения на театре войны.
Но как я расскажу это внукам, когда ничего нельзя выяснить: мы ли победили или враг; мы ли от врага бежали или враг от нас, я ли взял немца в плен или немец меня?
Теперь, пока я еще молодой, – рассказал всю правду. Состарюсь – придется врать внукам.
К Мишелю Прыгунову явились два его знакомых – Чижевич и Гвоздь – и сказали:
– Мишель, знаешь? Наш союз, посылающий на днях подарки солдатам на фронт, предлагает тебе поехать помощником сопровождающего эти подарки.
Мишель вышел на средину комнаты, поднял кверху глаза и руки и сказал тихо, благоговейно.
– Свершилось! Ныне отпущаеши раба твоего… Наконец-то и я приобщился к этой великой мировой трагедии… Я буду там! Буду на фронте! Буду незаметным серым героем!..
«Улика налицо»
Он опустил руки, глаза, вернулся к сидевшим у стола приятелям и сказал с наружным спокойствием, сквозь стиснутые зубы:
– Где продаются противогазы?
– Голубчик! Зачем тебе?
– Затем, что я враг бесполезного геройства. Я, конечно, не прочь продать жизнь – но только дорого продать! В честном, открытом бою, а не среди газовой волны, беспомощным, бессильным.
