Громко выдыхаю, смотря перед собой, и сжимаю пальцами уже мокрое от пота ладони оружие, и разворачиваюсь, громко захлопнув дверь номера. Мэй дергается, только громче воя, и трясется, лицо пряча в угол между комодом и стеной. Не смотрю в её сторону, проходя обратно к ванной комнате, и вижу, как мужик уже стоит на ногах, умывая лицо под холодной водой. Донтекю вскидывает голову, наконец, да, мать твою, наконец смотрит на меня с тревогой в глазах! Он невольно делает шаг назад, когда сбиваю его с ног, вынув оружие. Мужчина валится на пол, отползая от меня, и рычит, уже не смеясь:
— Ты не сможешь! — кричит, но его крик тонет в глотке, когда сажусь, коленкой сдавив ему шею, а дуло пистолета сую в рот, грубо вдавливая металл глубже. Дотекю мычит от боли, руками хочет схватить меня за шею, но щелкаю затвором, заставив мужика замереть. Донтекю с испугом смотрит мне в глаза, хмуря брови, а я испытываю неподдельное наслаждение от его вида, поэтому облизываю губы, с дрожью в губах шепча:
— Ты спал с ней? — один вопрос — и рот Донтекю вновь расплывается в улыбку, а в глотке его звучит смех, так что с хрустом в пальцах сжимаю оружие, вдалбливая ему в горло, заставив давиться слюной. Сглатываю, сохраняя холодное равнодушие на лице:
— Ты. Спал. С ней? — выговариваю жестко каждое слово, чувствуя, как холодный пот стекает по спине. Донтекю пытается дышать через нос, чтобы пытаться говорить:
— А т-ты кф… Как думаешь? — кряхтит, вновь пытаясь засмеяться, так что сильно давлю оружием в его рот, заставляя его глаза слезиться от боли, но этот чертов смех не затихает, поэтому с ещё большей злостью понимаю, что проникаюсь каким-то неправильным пониманием к Харпер, поэтому сдавливаю шею мужика коленом, перекрывая доступ кислорода. Донтекю начинает кашлять, задыхаться, поэтому плюет на оружие в его горле, руками бьет меня по ногам, заставив вынуть пистолет и подняться. Смотрю с удовольствием на то, как он давится, как ворочается, хватая воздух губами, как держится за глотку, кашляя. В следующую секунду его рвет. Мужчина переворачивается на живот, держась на трясущихся руках, и опустошает желудок, не в силах держать свое тело.
Хочу оставить этого ублюдка, поэтому отступаю назад, с отвращением наблюдаю за происходящим, пока мужик не прерывает тошноту на смех:
— Спал ли я с ней? — хрипло смеется. Отворачиваюсь, вытирая пистолет о полотенце. Мужчина плюет на пол, кряхтя:
— Она любит медленно, — хочет заржать, но вновь блюет, дергаясь, и опускается на локти. Стою к нему спиной, грубыми движениями вытирая оружие от слюней, и стараюсь не прислушиваться к тому, что он говорит.
— Правда сосет она плохо, — прерывается на смех, бросив косой взгляд на меня. — Тебе стоит её поучить этому, — усмехается, валясь на плечо, щекой впечатывается в пол со своей блевотиной. — Ты точно знаешь, как правильно, — противно смеется, ведь я оглядываюсь, без эмоций во взгляде смотрю на него, прекратив шевелиться. Молчу, сверля его голову, детально представляя, как всажу пулю ему в лоб, как он будет умолять меня о пощаде, с каким удовольствием он будет задыхаться, давясь своей кровью. И как я всё равно пробью все его тело пулями, прострелю всю кожу, изувечу лицо, буду нажимать на курок до тех пор, пока не получу всё удовольствие от процесса. Даже если он уже будет мертв, не остановлюсь. Придет день, и я убью его. Точно сделаю это. И плевать каким в итоге будет мой собственный исход. В этой чертовой реальности меня мало что держит. Главное, чтобы на одного мудака стало меньше.
Вдруг понимаю, что какие-то минуты молча смотрю на мужика, который как-то странно меняется в лице, но в его глазах по-прежнему видно то, как внутри он смеется надо мной. Его губы дрожат в ухмылке, а в голосе слышно неприятное потрясение:
— Что с лицом? - пускает смешок, и его глаза становятся больше. — Не может быть, ОʼБрайен, — удовольствие. Этот ублюдок испытывает какое-то наслаждение, лежа лицом в луже блевотины. Он сдерживает хриплый смех, продолжая смотреть на меня:
— Такой, как ты… — не договаривает, громко кашляя, и его глаза слезятся от боли в глотке. — Ты… — смех и вздох. — Ты заинтересован ею, — и отвратительно довольный хохот. Мои глаза расширяются. Смотрю на мужчину, еле сводя брови к переносице, ведь от того напряжения, что сдавливает мою глотку, давление в висках усиливается. Не могу точно понять, что вызывает во мне такую реакцию: отвращение к Донтекю, или сказанное им. Мужик переворачивается на спину, смеется во все горло, руками прикрывая лицо:
— Такой, как ты! — не может заткнуться, поэтому его голос звучит громко. Бьет по ушам, вынуждая сжать пальцами оружие. Сглатываю с ненавистью. Смотрю на него. В глотке встревает очередной ком. Донтекю пыхтит, издевается надо мной, продолжая плеваться словами:
— Такой, как ты! Черт, — смеется. — Ты себя вообще со стороны видишь?! Ты, кусок дерьма, не создан для этого, — не может лежать без движения, поэтому ржет, крутясь.
