— Я разрешу тебе поиграть в комнате, пока сделаю тебе завтрак, — Оливер говорит, рывком дернув меня за собой к лестнице. Теряю равновесие, понимая, что не должна хвататься за что-то, поэтому падаю на колени, не успев треснуться об угол стены головой, так как парень помогает мне встать:
— Прости, Мия.
Мия?
Держит меня впереди, ведет за плечи, крепко сжимая кожу холодными пальцами. Весь этот дом, как и его хозяин, полон льда и наводит ужас. Поднимаемся на второй этаж. Попутно пытаюсь ухватиться взглядом за лица, что смотрят на меня с пыльных фотографий, некоторые из которых прибиты гвоздями к стене без рамки. Могу различить только силуэты.
На втором этаже темно. Две или три двери по бокам, одна в конце коридора. Оливер останавливает меня у самой первой, открывая ее. Не поднимаю глаз, покачиваясь на слабых ногах, а парень слишком грубо толкает меня в помещение, со словами: «Играй».
Падаю на пол, не подставляя рук, иначе это выдаст меня. Лежу на животе, прислушиваясь. Он уходит. Скрип половиц. Недовольное трещание лестницы. Делаю глубокий вдох. Мало времени. Запоминаю положение, в котором нахожусь, и с опаской приподнимаюсь, игнорируя боль в голове после падения. Моргаю, немного напугано осматривая детскую комнату. Пахнет старостью. И чем-то сладким, будто духи. Привстаю, сохраняя равновесие, и оглядываюсь на открытую дверь. Тихо. Оливер еще внизу. Медленно перебираю ногами, не зная, куда себя деть. Тяжело начать соображать в стрессовой ситуации. Выяснилось, что в этой комнате точно нет Лили. Поиск сужается. Иду к столу, на котором разбросаны фломастеры без колпачков. Хмуро смотрю на измалеванные листы старой бумаги. Тот, кто рисовал это, не особо старался не выходить за грани листа. Весь стол исчиркан. Обои в цветочек, постельное белье в нежных розовых тонах, на полках фарфоровые игрушки, подоконник занят мертвыми цветами. Пыльно. Грязно. Серо. Окно закрыто. Сквозь стекло можно увидеть часть заднего двора.
Оборачиваюсь, взглянув на фотографии, что висят на противоположной стене. Медленно шаркаю к ним, щуря веки. Присматриваюсь, дрожащими пальцами касаясь поверхности стекла рамки. Снимаю пыль, слегка наклонив голову.
Девочка. Фото, видимо, из детского сада, на светлом фоне. Русые, вьющиеся волосы творят беспорядок на голове. Светло-зеленые глаза смотрят как-то странно. Вроде в объектив, но не на меня. Не чувствую, что взгляд у нее живой. Перевожу внимание на фотографии рядом. Все та же девочка. Лет пяти. Улыбается. Но взгляд на каждом снимке какой-то необычный. Мне сложно это объяснить. Ее голова постоянно немного опущена. Глаза словно стеклянные…
Стоп.
Подхожу ближе к фотографии, с которой ребенок смотрит на меня. Смотрю в ответ.
Неживые глаза.
Она слепа? Очень похоже на искусственные глазки.
Выдыхаю, пальцами прикрыв рот. Бедный ребенок. Вот почему она выходит за грани листа бумаги. Она просто не видит их. Подхожу к книжному шкафу, поражаясь количеству литературы именно научной. О природе и животных в большинстве. Также о звездах и планетах. На одной из полок лежит фотография, но без рамки. Просто пылится рядом с кружкой, которая стоит здесь лет шесть, а может больше. Оглядываюсь на коридор. Прислушиваюсь. Никого и ничего. Нервно облизываю губы, осторожно взяв в руки фотографию, и сдуваю с нее пыль, начав изучать взглядом: двое детей. Опять девочка, но уже обнимающая…
Внизу живота неприятно сжимается.
Оливер. Это точно он, хоть и ребенок. Его светлые глаза, его широкая, но пока еще не полная безумия улыбка. Он смотрит на меня, а у девочки косят глазки. Она держится за него, а он за нее. Сидят на лавке, видимо, в парке. Один Оливер щурится под ярким светом солнца, что подтверждает мою теорию о слепоте девочки.
Долго рассматриваю мальчика. Не верю, что это Оливер. Тот самый Оливер. Чертов больной психопат.
Иногда я забываю о том, что все мы были детьми. Я, Лили, Дилан, Дейв, Причард, Оливер. И что-то в нашей жизни пошло не так, отчего сейчас мы занимаем это самое место. Каждый из нас.
Что могло произойти с Оливером? Не верю, что у него просто с рождения был нездоровый интерес к изучению внутренностей живых существ. Не могу смириться с тем, что ребенок просто так отрезал животным части тела. Уверена, у него был самый обычный детский интерес, любознательность, но по какой-то причине это переросло в жуткое увлечение.
Переворачиваю фотографию. Красивым почерком написано: «Мия. 5 лет. Оливер. 7 лет. Гуляем в саду. Август 2003 год».
А чуть ниже корявыми буквами приписано: «Твинки».
Хмуро изучаю написанное. Судя по всему, «твинки» относится к Оливеру, так как написано под его именем. Что это значит?
Кладу фотографию на место, вновь возвращаясь к тем, что висят на стене. Снимаю одну, где вижу Оливера и Мию, вытаскиваю из рамки и поворачиваю, читая: «Твинки показывает Мие, как нужно держать карандаши (Март 2003)».
Поднимаю голову, задумчиво, уставившись на стену.
Твинки — это прозвище Оливера? Его так называли родители и сестра? В других обстоятельствах я бы осмелилась сказать, что это забавно. Но не сейчас.
