— Конечно, — Лили отвечает быстро, без запинки. Она опускает ладони, опять вздыхая, и моргает, взглянув на мать, и та пытается оценить состояние Роуз:
— Ты… — предполагает. — С Дейвом поссорилась?
И Лили пускает смешок, взяв стакан и качнув головой:
— Не дождешься, — и мать улыбается:
— Да, это точно, — следит за тем, как морщится лицо дочери во время глотка. — Горло болит?
— Нет, — опять резко. Лили пальцами стучит по стакану:
— Если честно, — она признается, прося искренне. — Я хочу немного побыть одна.
Женщина с горечью принимает желание, кивнув головой и хлопнув ладонями по коленям, после встает:
— Тогда я зайду позже, — обещает оставить дочь. — Принесу тебе салат или йогурт.
— Хорошо, — Лили вертит стакан в руках, опустив взгляд, и миссис Роуз покидает помещение с тяжелым грузом мыслей и предположений. Она возвращается на кухню, решая пока занять себя готовкой, чтобы отвлечься, но не может оставить проблему. Женщина берет упаковку от чая, открывая дверцу, где стоит урна, и мнется, хмурясь. Опускает руку, пальцами сжав мятую грамоту, на которой красиво написано имя её дочери.
***
Никогда бы ни подумала, что смогу так сильно замерзнуть. Кончики пальцев ледяные, красные, язык еле шевелится во рту, а дышать с каждой минутой, проведенной на морозе, тяжелее, словно крупицы льда оседают в легких, забивая их. Я добираюсь до дома за какие-то жалкие полчаса, ногами трудно перебирать, руки уже не согреть даже паром изо рта. Мне страшно касаться пальцами ресниц, они твердеют, покрываясь белым налетом. Вдруг надломятся вовсе? Надо отогреться.
Кое-как спешу к дому, дрожа с такой силой, что каждый шаг производится с тихим хрустом в коленях. Зубы стучат. Подбегаю, поднимаясь на крыльцо, и еле шевелю ладонями, пока пытаюсь справиться с замком. Открываю, быстро переступая порог, и захлопываю за собой, с болью осознав, что дома не теплее, правда сердце в груди начинает стучать активнее, помогая крови скорее распространятся по телу. Вижу чемоданы, снимая капюшон, и улыбаюсь. Правда, еле растягиваю замерзшие губы:
— Мам? — зову, спеша на кухню, но там пусто, на столе стоит одинокий чайник, из носика которого вырывается горячий пар. Моргаю, ощущение такое, будто ожидание взрывает кровеносные сосуды. Быстро направляюсь к лестнице, замечая, что на этаже выше горит свет. Поднимаюсь, перебирая ногами, и не сдерживаю светлые эмоции, когда из ванной выходит женщина. Её внешний вид пугает: эти впалые щеки, эти бледные губы, искусанные ногти, усталые глаза, а взгляд опущен, без прежней гордости. Но стоит матери слышать мой голос, как она вынуждает себя улыбнуться в ответ:
— Привет, — она останавливается, ведь я уже подскакиваю, с облегчением утопая в теплом объятии. Женщина не отталкивает, моя потребность в ощущении родного тепла не вызывает у неё ступор. Мать гладит одной ладонью по моим волосам, наклоняя голову, чтобы взглянуть на лицо:
— Ты, кажется, похудела. Плохо питалась? — её голос звучит виновато, и мне не хочется её напрягать, поэтому лгу, качнув головой:
— Нет, кушала по часам, — улыбаюсь, сделав шаг назад, но руки матери остаются на моих предплечьях. — Ты болеешь? — осматриваю её лицо, замечая, что морщин стало куда больше, а в волосах появилась седина. Мать отвечает, медленно сжав и разжав веки, при этом остается неподвижной:
— Харпер, знаю, у тебя много вопросов, но… — она так истощенна психологически, что еле связывает буквы в слова. Верчу головой:
— Всё хорошо, — улыбаюсь. — Ложись спать. Я потом помогу разобрать вещи.
— Спасибо, — она вновь прикрывает веки, но уже дольше остается в темноте своего сознания, и мне приходится крепко держать её за кисти рук, чтобы женщина не потеряла равновесие. Покачивается. Мать распахивает глаза, вздыхая, и опять пытается поправить мои непослушные локоны:
— Пойду спать, — говорит, переступая порог комнаты, а я остаюсь на месте, сложив руки на груди. Слежу за тем, как женщина медленно перебирает ногами, садясь на кровать, и берет свой телефон, проверяя экран и оповещения. Её взгляд тяжелеет. Ладонью касается лба. Опять что-то случилось? С отцом?
Качаю головой, быстро подхожу к матери, взяв из её рук мобильный. Женщина поднимает глаза.
— Тебе надо отдохнуть, — говорю, выключая аппарат. Мать кивает, соглашаясь, и собирается лечь, уже откинув одеяло, но останавливается, вдруг вспомнив:
— Твой телефон постоянно вибрировал, — оповещает, после чего ложится на спину, мрачным взглядом уставившись в потолок. Хмурю брови, соображая не так быстро. Отворачиваюсь, направляясь в коридор, в комнату для гостей, и вижу на тумбе телефон. Мигает. Неужели, Дилан уже звонил? Беру мобильный аппарат, включая экран, и понимаю, что значит, когда дыхание перехватывает. Делаю вдох, а выдох застревает в горле, не пробивая комок. С напряжением листаю оповещения: звонки от Лили, сообщения, содержание которых ставит меня в тупик. Последнее гласит: «Ты можешь приехать?» — оно было отправлено ночью, в полтретьего. Черт. Спешу обратно в комнату матери, замявшись на пороге, и женщина поднимает голову, замечая мою потерянность.
