– Объясни, – попросили Цезарь и Цицерон. (Помпею эти интеллектуальные рассуждения казались скучными, чего он и не скрывал: его глазки почти совсем спрятались под опущенными веками.)
– Дело в том, что они не рождаются, – сказал я. – Никто никого не рожает, они просто делятся.
Цицерон и Цезарь обменялись удивленными взглядами, а Помпей продолжал дремать. Я объяснил им все, что было мне об этом известно.
Иногда, почти совсем неожиданно, из спины одного тектона возникал другой. Сначала появлялся какой-то бугорок, похожий на опухоль или на уродливый вырост. Спина увеличивалась все больше и больше, до тех пор пока постепенно этот горб не приобретал форму и не превращался во второго тектоника. Весь процесс протекал достаточно быстро, хотя и точная продолжительность его могла меняться; в конце концов новый тектоник отделялся от старого и начинал жить своей жизнью, обладая иным характером и другими способностями.
Даже сами тектоники не знали, когда и почему происходит этот процесс. Один тектон мог делиться сотни раз на протяжении жизни, а с другим этого не случалось никогда. Как бы то ни было, никакой связи с новым сородичем у первого тектона не возникало. По понятным причинам новую особь называли «дублетом» (хотя второй тектон не был совершенной копией того, от которого произошел). Надо заметить, что тектоны не питали никаких нежных чувств к существам, вышедшим из их тел, – точно так же как и к остальным сородичам. Я сам, по крайней мере, за семь лет пребывания в подземном мире ни разу не видел проявлений любви между тектонами, но не раз наблюдал, как они пожирали своих дублетов! Это случалось сразу после отделения нового существа, которое в первые минуты было бессильно и беззащитно, словно только что появившийся на свет теленок.
Обычно тектоники не ели своих сородичей (это могло бы привести к полному исчезновению их племени), но каннибализма не осуждали. Ты спрашиваешь, Прозерпина, не пробовали ли законодатели этого народа принять законы, запрещающие каннибализм? На это я отвечу тебе только, что само понятие закона было этим существам противно. Основой их бытия являлся крайний эгоизм, и они считали, что любой закон ограничивает этот принцип. Одним словом, их республика была простой суммой великого множества отдельных эгоизмов, которые держались вместе только из эгоистических соображений.
Как бы то ни было, феномен деления и появление дублетов представлял большой интерес для республики тектонов, ибо от него зависело ее существование. Однако их философы и натуралисты нашли только одну очевидную закономерность: иногда после крупных побед, сразу после того, как их солдаты пожирали мясо тысяч и тысяч поверженных в битве врагов, массово появлялись дублеты. Словно подражая друг другу, через несколько часов или через сутки после знатного пира солдаты начинали делиться. Представь себе это зрелище, Прозерпина: военный лагерь тектонов, в котором тридцать или сорок тысяч солдат начинают одновременно размножаться. За одно только утро или за один день войско тектонов увеличивалось вдвое!
Я еще не закончил свой доклад о природе тектоников, когда в зал вошел один из рабов Сената. Он бы не стал мешать столь важным персонам, если бы новость не была очень срочной. Цицерон начал читать послание, которое тот ему протянул, и сразу изменился в лице.
– Красс! – закричал он в отчаянии. – Марк Лициний Красс! Парфяне уничтожили все его войско! О бессмертные боги!
– А что случилось с Крассом? – поинтересовался Помпей, чьи веки поднялись в первый раз с начала нашей беседы.
– Лучше бы он погиб в бою! – сказал мой отец. – Парфяне взяли его в плен и стали допрашивать, говоря ему: «Так, значит, ты Красс, самый богатый человек в мире. Тебе нравится золото, не правда ли?» И влили ему в горло расплавленное золото.
Цицерон онемел от ужаса, а Цезарь и Помпей повели себя совсем по-другому. Они даже не поднялись с мраморных скамей, чтобы выразить почтение погибшему. Сначала они задержали дыхание, будто ныряльщики под водой, а потом вдруг расхохотались.
Клянусь тебе, Прозерпина, они умирали со смеху. На глазах у них выступили слезы, до того забавной показалась им эта новость, и оба хлопали себя ладонями по ляжкам. Я ничего не понимал. Для меня самого и для всего римского общества это была настоящая катастрофа. Сначала погибла в Африке консульская армия, а теперь вдобавок это; Рим катился в пропасть. Сколько еще войск предстояло нам потерять, прежде чем нас истребят тектоны? Но, естественно, так думали простые римляне, а Помпей и Цезарь были не рядовыми гражданами, а триумвирами и врагами Красса. Лишь одно имело для них значение: до смерти Красса у каждого из них было два смертельных врага, а теперь остался один – тот, кто смеялся, сидя рядом на скамье.
Они помирали со смеху, а тем временем Цицерон шепотом причитал:
– О бедный, несчастный Рим…
