– Марк, как тебе кажется, что сделало Цезаря великим? Добрые лемуры? Его происхождение? Победы? Нет. Великим Цезаря сделали Сулла и Никомед. Страх прибавляет человеку храбрости, а унижения возвеличивают. Если бы не Сулла и Никомед, Цезарь навсегда остался бы мягкотелым и уязвимым аристократом из верхней части Субуры. Именно они изменили его судьбу и сделали Цезаря Цезарем. И Цезарь пережил Суллу и Никомеда, подобно тому как ты пережил подземные страдания. Тебе нечего стыдиться. На самом деле нам бы следовало сочувствовать людям, на чью долю никогда не выпадало страшных испытаний.
Я покачал головой:
– Ты не знаешь, что со мной делали тектоны. Никакой ад не сравнится с подземным миром.
Цезарь прервал меня:
– Марк, самое трудное для человека в жизни – не выиграть сражение и не получить консульскую должность. Нет. Труднее всего научиться смотреть на мир иными глазами. В детстве наше видение мира формируется само собой, без нашего ведения: доводилось ли тебе когда-нибудь встречать доминуса, который думает, как рабы, или наоборот? Это невозможно. Но благодаря Сулле и Никомеду я, могущественный Цезарь, могу понять людей, преследуемых властью, и рабов, последнюю крысу, которая спасается бегством, и последнего проститута. И поэтому я лучше и способнее Помпея, который мыслит только как Помпей и умрет, так и не покинув клетку, в которую заключен его дух. А я, в отличие от него, умею думать, как лев и крыса, и поэтому всегда добьюсь победы над ним. А теперь скажи мне: там, в подземном царстве, этот твой Нестедум, который так яростно тебя ненавидит, поспособствовал переменам в твоей душе? Ты перестал смотреть на мир глазами патриция и видишь его теперь с другой точки зрения?
– Да, – согласился я. – Безусловно.
– Тогда ты должен быть безгранично благодарен Нестедуму за годы страданий в недрах земли.
Я не знал, что ему на это ответить, а у него уже был заготовлен новый вопрос:
– Ты мог бы начать переговоры с Либертусом?
– Думаю, что да.
– Прекрасно. Тогда передай ему мое послание: если он присоединится к нам, Сенат обязуется выплатить ему десять миллионов сестерциев и помиловать всех его людей. Тебе довелось жить в обоих мирах, быть рабом и оптиматом, и если кто-нибудь может убедить Либертуса, то это ты.
Величие человека, истинное величие, дорогая Прозерпина, определяется его способностью возвышать людей, окружающих его. В этом и заключалась разница между Помпеем и Цезарем. Помпей обладал огромной властью и проявлял ее, подавляя всех, кто занимал более низкое положение в обществе; Цезарь же, напротив, их вдохновлял.
Я вышел из Сената окрыленным и в тот же день отправился в путь, чтобы исполнить данное мне поручение. (Отцу я ничего не сказал. Он все еще сердился и не желал со мной разговаривать, что позволило мне уехать, ничего ему не объясняя.) Деметрий приготовил мне коня, дорожную сумку и тунику с капюшоном.
Добраться до Либертуса не стоило большого труда. Всем было известно, что его лагерь располагается на равнинах у подножия Везувия. Пришпоривая коня, я скакал на юг, и через несколько дней близость войска рабов стала для меня очевидной: вокруг простирались сожженные поля, разграбленные фермы и даже покинутые городки и поселки. С точки зрения гражданина Рима это запустение доказывало, что армия Либертуса подобна саранче, но, вероятно, прежде трудившиеся на полях рабы, которым удалось бежать от кнутов своих доминусов и присоединиться к войску Либертуса, смотрели на это по-другому.
И вот однажды, когда я обогнул особенно крутой поворот, часовые армии рабов приказали мне остановиться. По правде говоря, их вид внушал скорее сочувствие, нежели страх: то были беглые рабы в старых кожаных доспехах, вооруженные плохо сделанными копьями. Я уже не смотрел на мир глазами патриция, но не разучился напускать на себя важный вид и говорить тоном аристократа:
– У меня послание Сената к Либертусу. Отведите меня к нему, и немедленно!
Это подействовало. Лагерь рабов располагался у самого подножия Везувия и был гораздо больше, чем думали в Риме. Я подсчитал, что там жило не меньше восьмидесяти тысяч душ, считая женщин, стариков, детей и больных. Либертусу удалось объединить под своими знаменами чуть менее тридцати тысяч настоящих бойцов. Мой отец и ему подобные называли их сбродом мятежников, недостойных и низких людей, но Цезарь смотрел на них иначе: многие из этих мужчин (и женщин, потому что в армии Либертуса они сражались на равных) уже имели опыт сражений в Утике, на Сицилии и на территории самой Италии, где ему удалось их остановить. С чисто военной точки зрения пренебрегать такими солдатами не стоило. И они были нам нужны как воздух.
