Мы их разгромили. Даже в битве при Каннах[94] окружение противника не было таким полным и совершенным. Чудовища оказались в кольце, их атаковали с четырех сторон, а больше половины этих вояк добровольно разоружились, поддавшись
При этом только Цезарь, который со своего холма видел всю панораму в целом, знал, что исход битвы решен. Мы, видевшие поле боя с той же точки зрения, что какая-нибудь гусеница, продолжали раздавать удары и получать ранения. Я не видел ничего, кроме возбужденных толп людей и чудовищ, а потом заметил Ситир, которая вместе с несколькими воинами Либертуса сражалась с Нестедумом и его охраной. И вдруг за рядами тектонов, над головами сражавшихся показались штандарты легионов Цезаря.
Это могло означать только одно: мы разгромили тектонов; даже Нестедум догадался. В его отвратительных глазищах зажегся огонек сомнения, его продолговатый череп повернулся направо, а потом налево, тектон посмотрел назад и вперед и понял, что проиграл.
– Возьмите его живым! – закричал я. – Живым!
И Ситир набросилась на него.
К этому моменту, Прозерпина, битва уже превратилась просто в страшную бойню. Тектоники, зажатые со всех сторон на площадке, которая сокращалась с каждой минутой, уже с трудом могли поднимать руки, чтобы защищаться. Мечи легионеров разрубали их черепа, точно серые арбузы. Копыта нумидийских лошадок топтали их, а воины Либертуса убивали чудовищ и добивали раненых колючими дубинками, копьями и топорами. Это было ужасно, Прозерпина. И знаешь, что показалось мне самым страшным? То, что мы уничтожали их очень долго, несколько часов. Тектонов оказалось так много, что мы полдня убивали чудовищ, хотя они уже не могли организованно и действенно сопротивляться. Даже я, не державший в руках оружия, промок от темной крови с головы до ног, словно меня опустили в красильный чан. Мне вспоминается, что, осипнув от крика, я посмотрел на небо, которое тоже приобрело ужасный лиловато-синий оттенок, как морская глубь или кровь тектонов.
Обессиленный, я отошел к краю поля и опустился, тяжело дыша, на землю среди груд трупов тектонов и людей. Ситир увидела меня. Как все ахии, она не любила разговоры и не спросила о моем самочувствии, а просто отвела меня подальше, а потом ласково положила мне руку на плечо. Я погладил ее пальцы и спросил, что случилось с Нестедумом. Она сказала, что его взяли в плен и отвели в надежное место.
– Ты хочешь отомстить ему за все? – спросила она меня.
Хотел ли я отомстить ему за все? Я вскочил на ноги. Конечно, я хотел! Никому не дано понять, что мне пришлось пережить там, в недрах земли. И главным образом в моих страданиях был виноват Нестедум. Но я ничего не успел сделать, потому что мы услышали долгий и радостный победный клич. Битва закончилась. Мы увидели, как в знак победы к небу взметнулись мечи, лес копий и прочее оружие. Все кричали, и от того, что случилось тогда, Прозерпина, слезы навернулись бы на глаза самого непреклонного из стоиков: легионеры и воины Либертуса слились в объятиях. По сути, эти люди были не слишком далеки друг от друга; их различия были ничтожны. Все открытые лица сияли радостью победы. Да, по всей длине шеренги легионеров повторялась одна и та же картина: солдаты бросали свои щиты и мечи и обнимали тощие фигуры вчерашних рабов. И те и другие были покрыты синей кровью, которая подчеркивала их равенство, и они казались братьями. В тот день богиня Согласия, наверное, очень радовалась.
И вся эта сцена закончилась очень важным эпилогом. Цезарь верхом на лошади явился, чтобы понаблюдать за последними ударами по врагу и убедиться, что мы победили. (Или чтобы доказать свой вклад в победу.) Его конь медленно продвигался среди тысяч и тысяч воздетых мечей, открывая себе дорогу в толпе приветствующих его легионеров. Цезарь держал в одной руке поводья, а вторую поднимал к небу. Но случилось так, что немного впереди Палузи посадил Либертуса себе на плечи и поднял его, как перед битвой поднимал статую Куала.
– Мы победили, брат! – кричал Палузи. – Теперь мы свободны! Свободны!
Итак, легионеры восклицали: «Рим, Рим!» – а вольноотпущенники: «Свобода, свобода!» И постепенно Цезарь и Либертус стали сближаться, несомые волнами счастливых воинов-победителей. Забавнее всего было то, что оба притворялись, будто не замечают друг друга. Ты сама понимаешь, Прозерпина, оба чувствовали себя весьма неловко. Но легионеры и вольноотпущенники подталкивали своих вождей, пока те не оказались лицом к лицу. «Рим, Рим!». «Свобода, свобода!» – орало войско. В конце концов они сошлись почти вплотную. Все бойцы хотели, чтобы они обнялись и подталкивали их к этому. Что им оставалось? Естественно, они обнялись – нехотя, но обнялись.
Рим обнимал Свободу, Свобода обнимала Рим. Вот что случилось в этот миг. Цезарь и Либертус. Либертус и Цезарь. Когда наконец, несмотря на все свои разногласия, они слились в объятии, рев всех этих солдат долетел, наверное, даже до Субуры. Солдаты унесли своих вождей в лагерь, подобно тому как течение уносит потерявший управление корабль.
