Не успел я договорить, как заметил, что все смотрят не на меня, а на отрубленную кисть, которая побежала, словно паук! Пальцы служили ей ногами, и бежали они с бешеной скоростью! Рука металась как сумасшедшая, не зная, куда ей деться! Представь себе, Прозерпина, какой ужас! Каждый раз, когда она натыкалась на чью-нибудь ногу, ее владельцу приходилось подпрыгивать, чтобы ее пропустить. Наконец рука нашла выход и бросилась наутек, а мы побежали за ней. След синей крови указывал нам путь. Она пробежала шагов тридцать или сорок, словно курица, которой отрубили голову, и замерла, в изнеможении упав ладонью вверх. Бальтазар в ярости пнул ее ногой с такой силой, что она взлетела голубем.
Потом, разгневанный, он вернулся в паланкин в сопровождении четверых своих охотников, посмотрел на пленного монстра и, встретив его помутившийся взгляд, заявил:
– С двумя руками или только с одной, этот проклятый Голован нас обогатит. Адад этого хотел, и его желание исполнится.
Он был прав. Все мы окажемся в выигрыше. Пунийцы получат золото и серебро, а я – славу и почет. Однако Бальтазар тут же забыл о прозе жизни и снова начал стенать.
– Зачем человеку все золото мира, если он потерял брата? – возопил он, воздев взор к потолку и взмахнув руками.
И Бальтазар вышел из паланкина, с трудом сдерживая слезы. Охотники расступились, давая ему пройти, уважая его горе. Никогда мне не доводилось видеть такими грустными людей, которым посчастливилось найти сокровище.
На этом сия история должна была завершиться. По крайней мере, так мы считали и думали только о длинной дороге до побережья: нам надо было добраться до Утики, а потом до Рима и привезти с собой Голована – наше сокровище и трофей. Культю руки мы ему забинтовали.
Но прежде чем покинуть наш лагерь, нам следовало подготовиться к перевозке тектона, чтобы доставить его в Рим целым и невредимым, а эта задача оказалась нелегкой. Надо было соорудить прочную клетку на колесах и обеспечить ему пропитание: оказавшись в плену, Голован ничего или почти ничего не ел. Мы подкладывали ему разную дичь, крупу и овощи, как кормят диких зверей в зверинце. (Кто бы осмелился приблизить ложку к этой жуткой пасти?) Все напрасно. Вечно голодное чудовище согласилось съесть только пару ломтиков копченой свинины.
– Теперь все ясно! – шутя сказал я Бальтазару и Сервусу. – Головану нравятся только свинина и человечина. А это, по словам философа, говорит о том, что между нашими видами много общего.
Как это ни странно, моя шутка оказалась правдой: тектоник питался мясом свиней и людей. Ничего больше он не ел.
– Смейся, сколько тебе угодно, – ответил мне Бальтазар очень серьезно, – но подумай, что мы будем делать, когда от окорока ничего не останется.
– Разве тебе не ясно? Мы убьем рабов: сначала самых толстых, а потом худых.
Я сказал это, потому что мои носильщики в этот момент находились поблизости, и бедняги задрожали, как озябшие котята. Мне пришлось их успокоить:
– Это шутка, бездельники.
Я поискал глазами Ситир. Ей всегда нравилось уединяться, и сейчас, выйдя за пределы Подковы, она уселась на большой камень, скрестив ноги, и устремила взор на горизонт. Поскольку ахия интересовала меня гораздо больше, чем питание тектоника, я подошел к ней. После возвращения из похода в Логовище Мантикоры мы еще не успели поговорить, и мне хотелось начать беседу в самом сердечном тоне.
– Мы с тобой прекрасно знаем, что случилось там, в недрах земли. Так скажи, не думаешь ли ты, что птенчик разбил свою скорлупу?
Ситир пошла на небольшую уступку, но никакого восхищения не выразила.
– Когда птенец выходит из скорлупы, – сказала она, – он не перестает им быть, а лишь начинает.
В нашем мире до Конца Света, Прозерпина, существовала строгая иерархия, и женщины находились в ней лишь на одну ступеньку выше рабов. А любить то, что нас учат презирать, очень трудно. Возможно, именно поэтому меня так влекло к Ситир: она не была похожа ни на одну знакомую мне женщину. К тому же нас, естественно, роднило все пережитое вместе под землей: два дня и две ночи блужданий по туннелям, вырытым Голованом. Если ты подвергаешься опасностям вместе с другим человеком, то невольно привязываешься к нему и он становится тебе близок.
Я отважился положить руку ей на бедро, но она в своей обычной манере остановила меня.
– Уходи, – сказала она резко. – Мне надо медитировать.
Так бесславно для меня окончились, даже не успев начаться, любовные утехи. Сервус, желавший быть полезным, весьма некстати подошел к камню, где мы с Ситир вели беседу.
– Доминус, я подумал, что мы бы могли отправиться на серебряный рудник и закупить там свинину, чтобы кормить тектоника.
По какой-то непонятной мне причине Сервуса всегда интересовал этот рудник. Меня это раздражало: римскому патрицию никто не может указывать, что надо делать, а домашний раб – тем более.
– Возможно, мой приятель Гней-Кудряш был прав: вас надо пороть просто постоянно и без всяких на то причин, а не за провинности или по закону!
